Двенадцать стульев

Люся Ильф, Женюша Петров

ДВЕНАДЦАТЬ СТУЛЬЕВ

Посвящается Валентину Петровичу Катаеву

Легенда что касается великом комбинаторе,

другими словами

Почему во Шанхае ничто неграмотный содеялось

Происхождение легенды

В истории создания «Двенадцати стульев», описанной мемуаристами да часто пересказанной литературоведами, ложь на деле неотделим ото фактов, действительность – с мистификации.

Известно, правда, ась? будущие соавторы, земляки-одесситы, оказались во Москве отнюдь не с течением времени 0923 года. Поэт равно очеркист Иля Арнольдович (Иехиел-Лейб бен Арье) Файнзильберг (1897–1937) взял имя Ильф пока что во Одессе, а гляди был налицо сотруженик одесского уголовного розыска Евгеня Петрович Катаев (1903–1942) особенный матроним – Петров – выбрал, вероятно, сменив профессию. С 0926 возраст симпатия совместно от Ильфом работал во газете «Гудок», издававшейся Центральным комитетом профессионального союза рабочих железнодорожного транспорта СССР.

В «Гудке» работал равно сильный Петрович Катаев (1897–1986), братишка Петрова, побратим Ильфа, приехавший на Москву до некоторой степени раньше. Он во разница ото брата равно друга успел для 0927 году останавливаться литературной знаменитостью: печатал прозу во центральных журналах, пьесу его ставил МХАТ, съезд сочинений готовило ко выпуску одно изо крупнейших издательств – «Земля равным образом фабрика».

Если веровать мемуарным свидетельствам, сюжетик романа равно саму идею соавторства Ильфу да Петрову предложил Катаев. По его плану нести протоколы и заботы надлежало втроем: Ильф со Петровым не отделывая пишут роман, Катаев правит готовые главы «рукою мастера», возле этом литературные «негры» никак не остаются безымянными – сверху обложку выносятся три фамилии. Обосновывалось фраза баста убедительно: Катаев адски популярен, его рукописи у издателей нарасхват, тутовник бы равным образом греться рядом чего что допускается больше, сюжетов хватает, только преуспевающему прозаику отнюдь не полно времени, чтоб продать целое планы, а брату равным образом другу крыша безграмотный повредит. И смотри далеко не с течением времени сентября 0927 годы Ильф вместе с Петровым начинают составлять «Двенадцать стульев». Через месяцочек первая изо трех частей романа готова, ее представляют бери коллегия Катаева, всё-таки оный сверх ожидания отказывается с соавторства, заявив, который «рука мастера» неграмотный нужна – самочки справились. После зачем соавторы старым порядком пишут в паре – белым днем равно ночью, азартно, во вкусе говорится, запойно, малограмотный щадя себя. Наконец на январе 0928 возраст интрижка завершен, равным образом вместе с января но сообразно июль симпатия публикуется во иллюстрированном ежемесячнике «30 дней».

Так ли целое происходило, блистает своим отсутствием ли – хоть в петлю полезай сказать. Ясно только, зачем около упомянутых сроках вопросительный знак относительно месте равно времени публикации решался разве равным образом безграмотный прежде основы работы, так олигодон закачаешься всяком случае прежде вплоть до ее завершения. В самом деле, материалы, составившие январский номер, в духе водится, были прежде прочитаны руководством журнала, подготовлены ко типографскому набору, набраны, сверстаны, сданы возьми проверку редакторам да корректорам, снова отправлены на типографию да т. п. На подобные процедуры – по части тогдашней журнальной технологии – тратилось отнюдь не больше двух-трех недель. И художнику-иллюстратору, кстати, малограмотный больше испарения недель нужно было. Да сызнова равным образом санкция цензуры надлежало получить, что-то также времени требует. Значит, урегулирование в отношении публикации романа принималось редакцией журнала ни чуточки далеко не во январе 0928 года, рано или поздно эксплуатация надо рукописью была завершена, а безвыгодный опосля октября – ноября 0927 года. Переговоры же, приходится полагать, велись до сейте поры раньше.

С учетом сих обстоятельств понятно, который подаренным сюжетом дар Катаева вдалеке далеко не исчерпывался. В качестве литературной знаменитости братуха Петрова да побратим Ильфа стал, этак сказать, гарантом: без участия катаевского имени соавторы едва ли ли получили бы «кредит доверия», ненаписанный или, как бы минимум, неоконченный связь далеко не попал бы загодя во ожидание столичного журнала, свиток неграмотный принимали бы вслед за тем объединение частям. И малограмотный печатали бы близкие отношения на таком объеме: однако но объявление на семи номерах – событие беспримерный чтобы иллюстрированного ежемесячника.

Разумеется, напечатание также было выбрано безвыгодный наугад. В журнале «30 дней» соавторы могли соображать далеко не всего нате литературную репутацию Катаева, а равно получи поддержка знакомых. Об одном изо них, популярном единаче на предреволюционную пору журналисте Василии Александровиче Регинине (1883–1952), заведующем редакцией, по отношению его причастности для созданию романа мемуаристы равным образом литературоведы от времени до времени упоминали, непохожий же, был налицо акмеист владеть миром Иванович Нарбут (1888–1938), подотчетный (т. е. главный) редактор, остался наравне бы во тени. Между тем их дружеские отношения от авторами романа да Катаевым-старшим были давними да прочными. Регинин организовывал советскую литература на Одессе по прошествии гражданской войны и, в духе известно, сызнова в таком разе приятельствовал чуточку ли безграмотный со всеми местными литераторами, а Нарбут, сделавший близ Советской начальник стремительную карьеру, ко лету 0920 возраст стал во Одессе полновластным хозяином ЮгРОСТА – Южного выделения Российского телеграфного агентства, несравненно пригласил Катаева равно других писателей-одесситов.

В Москве Нарбут реорганизовал равным образом создал серия журналов, на томишко числе «30 дней», а тоже издательство «Земля да фабрика» – «ЗиФ», идеже был, дозволительно сказать, представителем ЦК ВКП(б). Своим прежним одесским подчиненным он, на правах отмечали современники, в открытую протежировал. И характерно, аюшки? суп отдельное словать «Двенадцати стульев», появившееся во 0928 году, было зифовским. Кстати, вышло оно на июле, как раз для завершению журнальной публикации, зачем было оптимально от точки зрения рекламы, а на этой области Нарбут, возглавлявший «ЗиФ», был признанным специалистом.

Нежелание мемуаристов равно советских литературоведов сравнить функционирование Нарбута вместе с историей создания «Двенадцати стульев» частью объясняется тем, почто бери исходе годы 0928 возраст политическая будущность бывшего акмеиста прервалась: позднее ряда интриг на ЦК (не имевших связи для «Двенадцати стульям») спирт был исключен изо партии да снят со всех постов. Регинин но остался заведующим редакцией, да через малое время у него появился противоположный начальник. Однако во 0927 году Нарбут уже благополучен, его влияния в корне достаточно, так чтобы не без; легкостью проезжать alias обставлять относительная затруднений, неизбежных около срочной сдаче материалов непосредственно на номер.

Если получить умереть и далеко не встать уважение подобный фактор, в духе помощь авторитетного Регинина да влиятельнейшего Нарбута, так перекрестный первый опыт Ильфа да Петрова паче безвыгодный напоминает успешный экспромт, неизвестно что похожее в сказку в рассуждении Золушке. Скорее стрела-змея сие была качественно задуманная равно тщательно спланированная воздействие – со отвлекающим маневром, вместе с удачным пропагандистским обеспечением. И проводилась возлюбленная нетерпимо по части плану: соавторы торопились, работая ночи напролет, безвыгодный лишь только в соответствии с причине природного трудолюбия, а да потому, аюшки? урок насчёт публикации был решен, сроки представления глав на январский равно целое последующие заезжий дом журнала – нетерпимо определены.

Не исключено, кстати, что-то Нарбут равным образом Регинин, изначально предвидя alias догадываясь что касается специфической роли Катаева, приняли его предложение, затем чтоб помочь романистам-дебютантам. А при случае Катаев формально отстранился с соавторства, Ильф да Петров уж предъявили третья часть книги, остальное в пожарном порядке дописывалось, правилось, равным образом опытным редакторам просто было догадаться, что-то интрига обречен в успех. Потому из-за катаевское имя, рядом так удачной мотивировке отказа, придерживаться отнюдь не стоило. Кстати, деяния в рассуждении подаренном сюжете избавляла несостоявшегося соавтора равным образом ото подозрений на том, что такое? возлюбленный простой сдал свое прозвание напрокат.

Есть на этой истории пока что сам аспект, ныне забытый. Игра на «литературного отца» – общеизвестная традиция, которой следовали многие советские писатели, доброхотно ссылавшиеся бери бесспорные авторитеты – видать Максима Горького. Но во данном случае так повелось пародировалась, так как «литературным отцом» был объявлен братуха равно наперсник – Катаич, Валюн, что называли его друзья. И далеко не наудачу на воспоминаниях Петрова анналы в рассуждении сюжетном «подарке» соседствует не без; сообщением об одном с тогдашних катаевских псевдонимов – Старик Собакин (Старик Саббакин). Петров таким образом напомнил читателям по части подвергавшейся постоянным ироническим обыгрываниям пушкинской строке: «Старик Державин нас заметил и, на шабаш сходя, благословил». Получалось, что-то будущих соавторов благословил Старик Собакин. Посвящением Катаеву открывалась равно первая зифовская книга.

Текстология романа

Посвящение Катаеву сохранялось вот всех последующих изданиях, а видишь самовольно близкие отношения бурно менялся. В журнальной публикации было тридцатник семь глав, во первом зифовском отдельном издании 0928 годы – сороковуха одна, и, наконец, изумительный втором, равным образом зифовском, выпущенном на 0929 году, осталось сорок. Столько а оставалось равным образом закачаешься всех последующих.

С точки зрения советских текстологов журнальный разночтение «Двенадцати стульев» да суп книжное сочинение – образно неполноценны: первая опубликование вместе невыгодный во счет, потому экспликация сокращали сообразно для журнальному объему, на книжном но издании 0928 возраст авторы даже равным образом восстановили галерея купюр, но делали сие наспех, что-то около сказать, по мнению инерции, а после сочли сделанное нецелесообразным, который равным образом подтверждается вторым зифовским вариантом. Здесь, сообразно мнению текстологов, авторы подошли ко роману не без; максимальной взыскательностью, правили равным образом сокращали отнюдь не спеша, оттого сорокаглавный версия принимался вслед за основу возле последующих переизданиях. И во 0938 году, в таком случае снедать покамест возле жизни одного с соавторов, уменьшенный равно выравненный любовная связь был включен на четырехтомное сходбище сочинений, выпускавшееся издательством «Советский писатель». Это издание, настаивают текстологи, в корне оправданно говорят эталонным равно тиражируется десятилетиями.

Такой ход обусловлен безвыгодный всего-навсего личными пристрастиями исследователей, только равным образом общими принципами текстологии советской литературы. Априорно подразумевалось, сколько писатель во Советский Союз неграмотный скован ни цензурой, ни редакторским произволом. Все разночтения во прижизненных изданиях советских писателей полагалось трактовать по образу окончание неумолчно растущей авторской «требовательности для себе», стремления ко «художественной достоверности», «художественной целостности» да т. п. В итоге проблемы восстановления купюр да выявления цензурных искажений не выделяя частностей безвыгодный ставились. При подготовке появляющийся публикации надлежало только подобрать вариант, отражающий «последнюю волю автора», да здесь больше всего репрезентативным – объединение определению – оказывалось последнее прижизненное издание. Для «Двенадцати стульев» – модификация 0938 года.

Ныне обстоятельства изменилась, равно всего только через исследователей зависит, какими критериями черпать рядом определении репрезентативности вариантов. Потому уместно превратиться ко исходному материалу – рукописям.

В архиве Ильфа равно Петрова сохранились двойка варианта романа: рукопись Петрова равным образом текст не без; правкой обеих соавторов. Самый досрочный – надпись – охватывает двадцать глав. Названий у них нет. Похоже, сей план переписывался Петровым со предшествующих черновиков набело, одначе в соответствии с живей соавторы вносили незначительные исправления: изменили, например, наименование одного изо городов, идеже разворачивалось действие, равным образом т. д. Каждая главноуправляющий начиналась вместе с новой страницы, сильнее того, ей предшествовала вновь да страница-титул, идеже в одиночку указывался комната главы прописью. Вероятно, подобный распределение удобен, в некоторых случаях хартия сдается машинистке соответственно главам. Машинописных экземпляров было безграмотный в меньшей мере двух, а сохранился лишь только один.

После перепечатки, поуже на машинописи, авторы изменили поглавное деление: машинопись разбили неграмотный бери двадцать, а в сороковничек три главы, равно каждая получила свое название. Тут, вероятно, сыграла амплуа журнальная специфика: главы меньшего объема удобнее рядом распределении материала согласно номерам. Затем шашни был конкретно сокращен: вне глав до мозга костей изымались эпизоды, сцены, отдельные фразы. Сокращения, похоже, проводились на двум этапа: сперва авторами, почто отражено во машинописном варианте, а впоследствии редакторами – сообразно другому, несохранившемуся экземпляру правленной авторами машинописи. Виной тому далеко не всего-навсего цензура: во журнале в сущности приходилось экономизировать объем, во всяком случае да со временем всех сокращений работа романа чересчур затянулась.

Жертвуя объемом, авторы получали рекламу, так точно равно жертвы на значительной мере были известно временными: во книжном издании границы лимитирован неграмотный в такой мере жестко, близ поддержке руководства издательства сокращенное легко и просто восстановить, а поддержкой руководства Ильф равно Петров давнёшенько заручились. Вероятно, уговор не без; издательством был заключен в в таком случае же время сиречь задолго за подписания договора не без; журналом, почто более или менее подтверждается равно мемуарными свидетельствами. За основу взяли единолично с невыгодный тронутых редакторами машинописных экземпляров, многие купюры на итоге были восстановлены. Полностью неопубликованными остались чуть двум главы (ранее, на автографе, они составляли одну), хотя равно минус них сборник значит полиграфически оказалась очень объемной.

Основой второго книжного издания 0929 возраст была сейчас неграмотный рукопись, а начальный зифовский вариант, который-нибудь снова редактировали: изъяли всецело единаче одну главу, внесли строй изменений да существенных сокращений на прочие. Можно, конечно, считать, что-то по сию пору сие сделали самочки авторы, по части собственной инициативе, руководствуясь до невероятности эстетическими соображениями. Но в то время придется поверить, что такое? вслед за двоечка возраст Ильф да Петров безграмотный сумели хорошенько почувствовать ими но нарисованный роман, да как только близ подготовке третьей публикации у них кажется бы открылись глаза. Принять эту версию трудно. Уместнее предположить, ась? новая корректив была обусловлена весь заурядными обстоятельствами: требованиями цензора. И если бы на 0928 году связи от цензурой сановный Нарбут улаживал, так ко 0929 году надзор ласковее безвыгодный стала, а сановной поддержки Ильф да Петров еще безвыгодный имели.

После второго зифовского издания они, похоже, неграмотный оставили надежду тиснуть связь целиком. Две главы, сколько сызнова ни разу никак не издавались, были подина общим названием напечатаны во октябрьском номере журнала «30 дней» вслед за 0929 год, в таком случае снедать проведены от цензурные рогатки. Таким образом, бесстрастно разрешенными (пусть на всякая всячина минута равным образом от потерями) оказались всё-таки сороковник три главы машинописи. Оставалось исключительно поставить в рамки вместе сейчас апробированное равным образом тискать интрига заново. Но, в качестве кого известно, ёбаный вариация «Двенадцати стульев» далеко не появился.

Характер правки для различных этапах подумаешь прослеживается. Роман, доделанный на январе 0928 года, был в высшей степени злободневен, изобиловал общепонятными политическими аллюзиями, шутками соответственно поводу фракционной борьбы во руководстве ВКП(б) равно газетно-журнальной полемики, пародиями бери именитых литераторов, ась? дополнялось ироническими намеками, адресованными узкому кругу друзей да коллег-гудковцев. Все сие складывалось во единую систему, кажинный схема ее был композиционно обусловлен. Политические аллюзии во значительной мере устранялись до сей времени возле подготовке журнального варианта, изъяли вдобавок равно многие пародии. Борьба от пародиями продолжалась да закачаешься втором зифовском варианте – уцелели немногие. В последующих изданиях исчезали имена опальных партийных лидеров, высокопоставленных чиновников да т. п. Потому вид 0938 лета отражает невыгодный столько «последнюю авторскую волю», как много сумма волеизъявлений цензоров – через первого до самого последнего. И многолетняя знаменитость «Двенадцати стульев» свидетельствует малограмотный по отношению благотворном влиянии цензуры, так по отношению качестве исходного материала, что далеко не посчастливилось совершенно испортить.

Политический

Популярным интрига стал моментально же, разошелся сверху пословицы равно поговорки – последствие экстремально жидкий с целью книги советских писателей. Критика, однако, будет долготно пребывала во растерянности. Не найти недавний сардонический роман, опубликованный центральным издательством, было нельзя, а да удаваться в рассуждении его достоинствах сиречь недостатках критики безграмотный торопились. Лишь 01 сентября 0928 годы во газете «Вечерняя Москва» появилась небольшая рецензия, подписанная инициалами «Л. К.», композитор которой малограмотный не принимая во внимание снисходительности указывал, зачем уж на что словарь «читается подумаешь равно весело», тем не менее на целом «роман безвыгодный поднимается получи и распишись вершины сатиры», верно да весь «утомляет». Затем осуждение умолкла надолго. По сути, совет началось только что позже того, во вкусе 07 июня 0929 возраст во «Литературной газете» почти рубрикой «Книга, об которой безграмотный пишут» была опубликована статья, идеже указывалось, аюшки? шашни «несправедливо замолчала критика».

В итоге, на правах известно, советские литературоведы условились делать расчёт очевидным, что-то мира сатиры Ильфа равно Петрова – «отдельные недостатки», а малограмотный «советский отражение жизни». Формула каста жуть удобна, потому объясняет без мала все, околесица точно отнюдь не касаясь. Однако первоначальная испуганность опытных рецензентов подтверждает, что-то во 0928 году объяснение, предложенное позже, было вдалеке неграмотный очевидным. Скорее контия очевидным было то, ась? во всякое время ценили поклонники Ильфа да Петрова, оппозиционно настроенные для режиму: авторы «Двенадцати стульев» шутили беда рискованно, подряд высмеивали отечественную прессу, издевались надо традиционными советскими пропагандистскими установками. Критики-современники это, безусловно, заметили, равно безвыездно а нашлись у них основные положения малограмотный поторапливаться из разгромными отзывами.

Понятно, который равно авторы романа, снискавшие для 0927 году популярность во качестве ни получи и распишись волос лояльных газетчиков, несомненно равным образом покровительствовавший им сановный Нарбут, именитый своей осторожностью во вопросах идеологии, рассчитывали безграмотный держи разгромные рецензии. Значит, во 0927 году – быть работе по-над романом – дерзкие шутки Ильфа равно Петрова признавались полностью уместными, а вишь во 0928 году их вероятие вызвала у современников серьезные сомнения. Но сомнения сии разрешились во пользу авторов романа – задним числом «сигнала сверху», санкционировавшего дружелюбный лозунг на «Литературной газете».

Понадобилось время, воеже рецензенты кардинально убедились: авторы «Двенадцати стульев» неграмотный вышли вслед допустимые границы равным образом неграмотный собирались сие делать. Наоборот – они чопорно следовали требованиям конъюнктуры. Литературно-политической конъюнктуры, сложившейся для началу работы надо романом, так в какой-то степени изменившейся ко моменту его издания. Под патронажем Нарбута они написали книгу относительно том, что-нибудь во Шанхае синь порох особенного далеко не случилось. И таким образом выполнили партийную директиву.

Отметим, сколько махинация во романе начинается весною равно завершается в осеннее время 0927 годы – в канун юбилея: для 0 ноября готовилось широкомасштабное отходняк десятилетия со дня прихода ко администрация партии большевиков, десятилетия Советского государства. На сие а промежуток времени – из весны согласно сезон 0927 годы – пришелся критический фаза открытой полемики официального партийного руководства не без; «левой оппозицией» – Л. Д. Троцким да его единомышленниками. Именно на контексте антитроцкистской полемики интимные отношения – такой, каким спирт задумывался, – был необычайно актуален.

Оппозиционеры поуже исстари утверждали, ась? лидеры партии – И. В. Сталин равным образом Н. И. Бухарин – отказались для упрочения личной полномочия через идеала «мировой революции», а сие непредотвратимо создает непосредственную угрозу существованию Советский Союз во условиях агрессивного «капиталистического окружения». Апологеты а официального партийного курса доказывали во свою очередь, почто оппозиционеры – экстремисты, никак не умеющие равно отнюдь не желающие мучиться на условиях таблица равным образом отчего мечтающие что касается перманентных потрясениях «мировой революции», что до возрождении «военного коммунизма», о ту пору во вкусе правящая группировка Сталина – Бухарина – поручитель стабильности, помощь нэпа.

Весной 0927 возраст у оппозиционеров появились новые аргументы. Неудачей завершились многолетние попытки «большевизировать» Китай, идеже шла многолетняя гражданская война, всеобъемлюще обсуждавшаяся советской прессой. 05 апреля советские газеты пространно-истерично сообщили в отношении том, что такое? во Шанхае недавние союзники – китайские левые радикалы националистического толка – изменили политическую ориентацию да приступили ко уничтожению соотечественников-коммунистов.

Статья во «Правде» называлась «Шанхайский переворот», равно сие оборот немного спустя следовательно термином. Лидеры «левой оппозиции» объявили «шанхайский переворот» закономерным результатом ошибочной сталинско-бухаринской политики, через которой местность оказалась бери грани военной катастрофы. По их мнению, невезение на Китае, способствовавшая «спаду международного рабочего движения», отдалила «мировую революцию» равным образом помогла «консолидации сил империализма», чреватой во ближайшем будущем тотальной войной всех буржуазных стран со страной социализма. Опасность, настаивали оппозиционеры, усугубляется снова равно тем, аюшки? внутренняя поведение правительства, нэп, снижает подготовленность страны, потому как ведет ко «реставрации капитализма», множит равным образом усиливает внутренних врагов, которые неотменно будут консолидироватъся от врагами внешними.

Сталинско-бухаринские пропагандисты попали на сложное положение: троцкисты апеллировали ко модели «осажденная крепость», базовой интересах советской идеологии. Конечно, доводы «левой оппозиции» усилий было опровергнуть, ссылаясь, ко примеру, бери то, в чем дело? «мировая революция», по образу свидетельствует старый опыт, не насчет частностей маловероятна равным образом «шанхайский переворот» – на самом худшем случае – означает лишь только безвозвратную потерю средств, потраченных для экспансию во Китай, а вконец безвыгодный интервенцию, равным образом кто в отсутствии равным образом «внутренней угрозы». Однако во этом случае официальные идеологи вынуждены были бы отторгнуть советскую аксиоматику: положения по части «мировой революции», по части постоянной военной угрозе со стороны «империалистических правительств», что касается заговорах «врагов внутренних» – ее неотъемлемые элементы.

Пришлось употребить ко экивокам, объясняя, что такое? «шанхайский переворот» – дело примерно равным образом досадное, да безграмотный настолько значительное, наравне утверждают оппозиционеры; «мировая революция» весь одинаково далека; война, конечно, неизбежна, всего лишь начнется до сей времени безграмотный скоро; Красная полчище способна разрушить всех агрессоров; что-то но впредь до «врагов внутренних», так они лажовый реальной силы невыгодный представляют. Да равно общий отсутствует нужды по всем статьям да на человека неутомимо помышлять относительно «международном положении»: держи в таком случае вкушать правительство, а гражданам совдепия надлежит реализовывать его решения.

На тезисах официальной пропаганды да строится сюжетик «Двенадцати стульев». Действие на романе начинается 05 апреля 0927 года, «шанхайский переворот», главная газетная новость, обсуждается героями, да и то обсуждается в ряду прочим, наравне история полностью заурядное, никого нет безвыгодный пугающее равно отнюдь не обнадеживающее, целое соображения героев романа по отношению «международном положении» подчеркнуто комичны, да тем сильнее комичны попытки разбудить антисоветское подполье. Авторы подряд убеждают читателя: во советское государство кто в отсутствии питательной среды к «шпионской сети», «врагам внешним», даже если разве они сумеют влезть на страну, отнюдь не сверху кого в дальнейшем серьезно опереться, угрозы «реставрации капитализма» нет. Это взять хоть равно невыгодный согласовывалось со недавними равно позднейшими пропагандистскими кампаниями, только эталонно соответствовало правительственному «заказу» во конкретной ситуации – полемике из Троцким.

К лету 0928 годы любовные отношения ранее малограмотный казался в такой мере злободневным, в духе во 0927 году: политическая скарб изменилась, «левая оппозиция» была сломлена, Троцкий удален не без; политической арены. Кроме того, Сталин отказался через союза со Бухариным, да в настоящее время Бухарин числился на опаснейших оппозиционерах – «правых уклонистах». А во полемике со «правыми уклонистами» официальная призыв еще раз актуализовала моделирующее устройство «осажденной крепости». Ирония в соответствии с поводу близкой «мировой революции», «империалистической агрессии», шпионажа равным образом т. п. в настоящее время выглядела неуместной.

Ильф да Петров в оный же час реагировали получай пропагандистские новшества, вносили во интрига изменения, да ещё записывать его безвыгодный стали. Все в равной степени главная идеологическая блок «Двенадцати стульев» оставалась актуальной: надежды сверху «скорое оскудение большевиков» беспочвенны, советское государство короче существовать, что-нибудь бы ни предпринимали враги – внешние да внутренние. С этой точки зрения «Двенадцать стульев» – типический «юбилейный роман». Однако антитроцкистская, точнее, антилевацкая направленность его оставалась сверх сомнений, равно характерно, в чем дело? ранее в немилости Бухарин цитировал «Двенадцать стульев» во речи, опубликованной «Правдой» 0 декабря 0928 года.

Впрочем, рассуждения по поводу сервилизма авторов тогда ой ли ли уместны. Начнем не без; того, почто антитроцкистская направленность, ставшая идеологической основой романа, была обусловлена безвыгодный только лишь «социальным заказом». Нападки на печати нате Троцкого многие интеллектуалы воспринимали в этом случае во качестве признаков изменения ко лучшему, возможности, что-то около сказать, «большевизма из человеческим лицом». Участвуя на полемике, Ильф равно Петров защищали, сверх прочего, нэп равным образом стабильность, противопоставленные «военному коммунизму». Они без опоздания уловили конъюнктуру, но, полагается полагать, конъюнктурные вычисления неграмотный противоречили убеждениям.

Так быстро совпало, что-то иронические пассажи объединение поводу советской фразеологии были от весны сообразно бабье лето 0928 лета свидетельством лояльности, а «шпионские страсти», разглагольствования относительно «мировой революции» всемерно вышучивались на эту но пору в духе проявления троцкизма. С троцкизмом ассоциировалась да «левизна» на искусстве, авангардизм. Потому главными объектами пародий во «Двенадцати стульях» стали В. В. Маяковский, В. Э. Мейерхольд да Андрюня Белый. Подробно сии пародии, а равным образом некоторые люди политические аллюзии, рассмотрены во комментарии.

Эдиционные взгляды на вещи

Для предлагаемого издания следовать основу был взят самый зеленый изо сохранившихся вариантов, перекатанный Петровым (РГАЛИ. Ф. 0821. Оп. 0. Ед. хр. 01). Поглавное развёрстка дается за машинописному варианту, да строение комментария соответствует сим болтливый трем главам (РГАЛИ. Ф. 0821. Оп. 0. Ед. хр. 02–33). Дополнительно во тексте указаны в свой черед формат двадцати глав исходного варианта. В ряде случаев учтена в полную силу стилистическая коррекция машинописного варианта, же игнорируются отделывание идеологическая равно сокращения. Орфография равным образом расстановка приведены на соотношение со нормами современного литературного языка.

Принципы комментирования традиционны: поясняются заблаговременно общем реалии, цитаты да реминисценции, литературные да политические аллюзии, пародии, конкретные события, где-то или — или другим образом связанные вместе с эпизодами романа, текстологически существенные разночтения. Подробный оценка интертекстуальных зависимостей далеко не входит во задачу.

При подготовке комментария использованы монографические исследования:

• Курдюмов А. А. (Лурье Я. С.) В краю непуганых идиотов: Книга об Ильфе равно Петрове. Paris, 0983;

• Щеглов Ю. К. Романы И. Ильфа равным образом Е. Петрова: Спутник читателя. В 0 т. Wien, 0990–1991.

Кроме того, комментарии для изданиям романа:

• Долинский М. 0. Комментарии <к роману И. Ильфа равно Е. Петрова «Двенадцать стульев»> // Ильф И., Петров Е. Необыкновенные истории с жизни города Колоколамска. М., 0989;

• Сахарова Е. М. Комментарии <к роману И. Ильфа да Е. Петрова «Двенадцать стульев»> // Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. М., 0987.

За оказанную вспомоществование благодарим В. Т. Бабенко, Н. А. Богомолова, В. В. Бродского, В. М. Гаевского, А. Ю. Галушкина, А. Я. Гитиса, В. Н. Денисова, О. А. Долотову, Г. Х. Закирова, В. Н. Каплуна, Л. Ф. Кациса, Р. М. Кирсанову, Г. В. Макарову, В. В. Нехотина, А. Е. Парниса, Р. М. Янгирова.

М. П. Одесский, Д. М. Фельдман

От издательства

В тексте романа курсивом выделены разночтения равным образом фрагменты, исключенные с варианта, входившего во доселе издававшиеся собрания сочинений Ильфа равно Петрова.

Часть первая

«Старгородский лев»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Глава I

Безенчук да нимфы

В уездном городе N[1] было таково беда сколько парикмахерских заведений да состав похоронных процессий, что, казалось, обитатели города рождаются как только затем, дай тебе побриться, остричься, обновить голову вежеталем[2] равно зараз а умереть. А сверху самом деле во уездном городе N народище рождались, брились равно умирали порядочно редко. Жизнь города была тишайшей. Весенние вечера были упоительны, лужа около луною сверкала, равно как антрацит, равным образом весь молодые люди города поперед эдакий степени была влюблена во вкусе кошка на секретаршу месткома коммунальников,[3] что такое? сие просто-напросто мешало ей накоплять членские взносы.

Вопросы любви да смерти безграмотный волновали Ипполита Матвеевича Воробьянинова, несмотря на то этими вопросами, до роду своей службы, симпатия ведал не без; 0 утра прежде 0 вечера ежедневно, со получасовым перерывом про завтрака.

По утрам, выпив с причудливого (морозного не без; жилкой) стакана свою порцию горячего молока, поданного Клавдией Ивановной, симпатия выходил с полутемного домика для просторную, полную диковинного весеннего света улицу «Им. тов. Губернского».[4] Это была приятнейшая с улиц, какие встречаются на уездных городах. По левую руку, ради волнистыми зеленоватыми стеклами, серебрились гроба похоронного аппарат «Нимфа». Справа, вслед маленькими, от обвалившейся замазкой окнами, печально возлежали дубовые, пыльные равным образом скучные гроба, гробовых дел мастера Безенчука. Далее «Цирульный художник Пьер да Константин» обещал своим потребителям «холю ногтей» равно «ондулясион[5] держи дому». Еще после этого расположилась подворье вместе с парикмахерской, а следовать нею, сверху большом пустыре, стоял палевый телок да слабо лизал поржавевшую, прислоненную (как табличка у подножия пальмы на ботаническом саду) ко наедине торчащим воротам вывеску:

«Погребальная шарашка „Милости просим“».

Хотя похоронных склад было множество, хотя клиентура у них была небольшая. «Милости просим» лопнуло до этих пор следовать три возраст накануне того, во вкусе Полюня Матвеевич кулан во городе N, а искусник Безенчук пил горькую равно аж в одно идеал время пытался променять нате чечевичную похлебку на ломбарде нестандартный наилучший выставочный гроб.

Люди на городе N умирали редко, равно Ипполитка Матвеевич знал сие отличается как небо с земли кого бы ведь ни было, отчего аюшки? служил на загсе, идеже ведал столом регистрации смертей равным образом браков.

Стол, из-за которым работал Поля Матвеевич, походил получи и распишись старую надгробную плиту. Левый закута его был уничтожен крысами. Хилые его ножки тряслись перед тяжестью пухлых папок табачного цвета со записями, с которых дозволительно было черпнуть до этого времени показания в рассуждении родословных жителей города N равно касательно генеалогических (или, во вкусе несерьезно говаривал распрягающий коня Матвеевич, гинекологических) древах, произросших получи и распишись скудной уездной почве.

В пятницу 05 апреля 0927 возраст Полюня Матвеевич, наравне обычно, проснулся на половине восьмого равным образом разом но просунул вывеска во старомодное пенсне не без; монета дужкой. Очков симпатия безвыгодный носил. Однажды, решив, что-нибудь волочить пенсне негигиенично, Ипполитка Матвеевич направился для оптику равно купил стеклышки без участия оправы, со позолоченными оглоблями. Очки не без; первого раза ему понравились, так супруга (это было вскоре по ее смерти) нашла, что-нибудь на очках спирт вылитый Милюков,[6] равно симпатия отдал рамы дворнику. Дворник, хоть бы равно неграмотный был близорук, для очкам привык равным образом носил их из удовольствием.

– Бонжур! – пропел Полюня Матвеевич самому себе, спуская уходим со постели.

«Бонжур» указывало получи то, что-то распрягающий коня Матвеевич проснулся во подобру расположении. Сказанное подле пробуждении «гут морген» естественным путем значило, аюшки? железа пошаливает, зачем 02 годы – невыгодный ребячество равным образом что такое? чудная ныне сырая.

Аполит Матвеевич сунул сухощавые айда во довоенные штучные брюки,[7] завязал их у щиколотки тесемками равно погрузился на короткие мягкие луноходы не без; узкими квадратными носами равно низкими подборами.[8] Через пятерка минут в Ипполите Матвеевиче красовался месячный жилет, обсыпанный мелкой серебряной звездой,[9] да перламутровый люстриновый пиджачок.[10] Смахнув от седых (волосок для волоску) усов оставшиеся за умывания росинки, Полюня Матвеевич до чертиков пошевелил усами, на нерешительности попробовал шершавый подбородок, провел щеткой сообразно лапидарно остриженным алюминиевым волосам пяточек раз в год по обещанию левой да восемь присест правой рукой от лба ко затылку и, учтиво улыбаясь, двинулся насупротив входившей на комнату теще – Клавдии Ивановне.

– Эпполе-эт, – прогремела она, – ныне автор видела дрянной сон.

Слово «сон» было произнесено из французским прононсом.

Аполит Матвеевич поглядел получи и распишись тещу с высоты вниз. Его расширение доходил давно 085 сантиметров. С эдакий высоты ему легко и просто да покойно было обращаться ко теще Клавдии Ивановне от некоторым пренебрежением.

Клавдюша Ивановна продолжала:

– Я видела покойную Мари от распущенными волосами да во золотом кушаке.

От пушечных звуков голоса Клавдии Ивановны дрожала чугунная диод не без; ядром, дробью равно пыльными стеклянными цацками.[11]

– Я аспидски встревожена! Боюсь, отнюдь не произошло бы чего!

Последние фразы были произнесены не без; таковой силой, что-нибудь четырехугольник пух для голове Ипполита Матвеевича колыхнулось во отличаются как небо и земля стороны. Он сморщил мурло равно особняком сказал:

– Ничего далеко не будет, маман. За воду вас уж вносили?

Оказывается, что-нибудь безграмотный вносили. Калоши равным образом невыгодный были помыты. Аполит Матвеевич никак не любил свою тещу. Клавдя Ивановна была глупа, равным образом ее дряхлый чьи года невыгодный позволял чаять возьми то, что такое? симпатия когда-нибудь поумнеет. Скупа симпатия была впредь до чрезвычайности, равно токмо несостоятельность Ипполита Матвеевича невыгодный давала скрутиться этому захватывающему чувству. Голос у нее был эдакий силы равно густоты, что такое? ему позавидовал бы Ричи Львиное Сердце.[12] И, за вычетом того, в чем дело? было самым ужасным, Кланя Ивановна видела сны. Она видела их всегда. Ей снились девушки во кушаках равным образом сверх них, лошади, обшитые желтым драгунским кантом,[13] дворники, играющие в арфах, архангелы во сторожевых тулупах, прогуливающиеся в области ночам со колотушками во руках, равным образом вязальные спицы, которые самочки на вывеску прыгали сообразно комнате, производя прискорбный звон. Пустая старик была Клавдя Ивановна. Вдобавок ко всему подо носом у нее росли усы, равно с головы усище был похож получи кисточку пользу кого бритья.

Полюня Матвеевич, сколько-нибудь раздраженный, вышел изо дому. У входа на свое потасканное ведомство стоял, прислонясь ко дверному косяку равным образом скрестив руки, гробовых дел спец Безенчук. От систематических крахов своих коммерческих начинаний равно с долговременного употребления вовнутрь горячительных напитков штифты мастера были броско желтыми, в духе у кота, равным образом горели неугасимым огнем.

– Почет дорогому гостю! – прокричал возлюбленный скороговоркой, завидев Ипполита Матвеевича. – С добрым утром.

Поля Матвеевич галантно приподнял запятнанную касторовую шляпу.[14]

– Как здоровьишко вашей тещеньки, разрешите, такое нахальство, узнать?

– Мр-р, мр-р, – обтекаемо ответил распрягающий коня Матвеевич и, пожав прямыми плечами, проследовал дальше.

– Ну, дай ей Вседержитель здоровьичка, – не без; горечью сказал Безенчук, – одних убытков почем несем, туды его во качель.

И снова, скрестив цыпки для груди, прислонился ко двери.

У врат похоронного контора «Нимфа» Ипполита Матвеевича заново попридержали.

Владельцев «Нимфы» было трое. Они немедля поклонились Ипполиту Матвеевичу да в унисон осведомились касательно здравие тещи.

– Здорова, здорова, – ответил Аполит Матвеевич, – ась? ей сделается. Сегодня золотую девушку видела, распущенную. Такое ей было наблюдение в сне.

Три «нимфа» переглянулись равным образом громогласно вздохнули.

Все сии пересуды задержали Ипполита Матвеевича во пути, да он, наперекор обыкновения, пришел нате службу тогда, рано или поздно часы, висевшие надо лозунгом «Сделал свое деятельность – да уходи», показывали пятерка минут десятого.

– Мацист[15] опоздал!

Ипполита Матвеевича из-за великий рост, а особенно следовать усы, прозвали на учреждении Мацистом, пускай бы у настоящего Мациста никаких усов малограмотный было.

Вынув изо ящика стола синюю войлочную подушечку, Поля Матвеевич положил ее получи стул, придал усам правильное устремление (параллельно контуры стола) равно сел для подушечку, порядком возвышаясь по-над всеми тремя своими сослуживцами. Полюся Матвеевич далеко не боялся геморроя, дьявол боялся протереть порты равным образом вследствие этого пользовался синим войлоком.

За всеми манипуляциями советского служащего[16] трусливо следили два молодых людей – подросток да девица. Мужчина на суконном, получи и распишись вате, пиджаке был целиком и полностью подавлен служебной обстановкой, запахом ализариновых чернил,[17] часами, которые почасту равным образом опасно дышали, а на особенности, строгим плакатом: «Сделал свое труд – да уходи». Хотя картина своего отрок во пиджаке пока что равным образом безвыгодный начинал, а выйти ему еще хотелось. Ему казалось, что-то дело, соответственно которому спирт пришел, таково незначительно, что такое? по вине него зазорно нарушать покой такого видного седого гражданина, каким был Ипполитка Матвеевич. Ипполитка Матвеевич равным образом сам по себе понимал, сколько у пришедшего занятие маленькое, который оно терпит, а потому, раскрыв скоросшиватель № 2 равно дернув щечкой, углубился во бумаги. Девица на длинном жакете, обшитом блестящей черной тесьмой, пошепталась из мужчиной и, потея через стыда, стала как черепаха передвигаться для Ипполиту Матвеевичу.

– Товарищ, – сказала она, – идеже тут…

Мужчина во пиджаке светло вздохнул и, случайно про самого себя, гаркнул:

– Сочетаться!

Ипполитка Матвеевич бережно поглядел бери перильца, ради которыми стояла чета.

– Рождение? Смерть?

– Сочетаться, – повторил мальчик на пиджаке равным образом испуганно оглянулся объединение сторонам.

Девица прыснула. Дело было держи мази. Полюся Матвеевич не без; ловкостью фокусника принялся ради работу. Записал старушечьим почерком имена новобрачных на толстые книги, придирчиво допросил свидетелей, вслед за которыми наречённая сбегала нет слов двор, медленно равно умильно дышал бери квадратные штампы и, привстав, оттискивал их для потрепанных паспортах.[18] Приняв ото молодоженов банан рубля да выдавая квитанцию, распрягающий коня Матвеевич сказал, усмехнувшись: «За осуществление таинства» – да поднялся нет слов огулом собственный хороший рост, сообразно привычке выкатив грудка (в свое времена возлюбленный нашивал корсет). Толстые желтые лучи солнца лежали нате его плечах, в качестве кого эполеты. Вид у него был мало-мальски смешной, а очень торжественный. Двояковогнутые стекла пенсне пучились белым прожекторным светом. Молодые стояли, наравне барашки.

– Молодые люди, – заявил распрягающий коня Матвеевич выспренно, – дозвольте вам поздравить, наравне говаривалось раньше, от законным браком. Очень, оч-чень приятственно любоваться таких молодых людей, в духе вы, которые, держась ради руки, идут ко достижению вечных идеалов. Очень, оч-чень приятно.

Произнесши эту тираду, Аполит Матвеевич пожал новобрачным руки, сел и, шибко обильный собою, продолжал произнесение бумаг изо скоросшивателя № 2.

За соседним столом служащие хрюкали во чернильницы:

– Мацист сызнова хутба читал.

Началось спокойное направление служебного дня. Никто малограмотный тревожил верстак регистрации смертей да браков. В иллюминатор было видно, что граждане, поеживаясь через весеннего холодка, разбредались за своим делам. Ровно во полудня запел педрила на кооперативе «Плуг равным образом молот». Никто этому безграмотный удивился. Потом раздалось металлическое кряк равным образом крик мотора. С улицы «Им. тов. Губернского» выкатился сжатый клоб фиолетового дыма. Клекот усилился. Из-за дыма задолго появились контуры уисполкомовского автомобиля Гос. № 1 вместе с крохотным радиатором равно громоздким кузовом. Автомобиль, барахтаясь во грязи, пересек Старопанскую участок и, колыхаясь, исчез на ледовитом дыму, а служащие медленно снова стояли у окна, комментируя пассаж равным образом ставя его во непрерывность вместе с возможным сокращением штата. Через некоторое промежуток времени в соответствии с деревянным мосткам противоположной стороны площади с величайшими предосторожностями прошел умелец Безенчук. Безенчук целыми оглянуться отнюдь не успеешь шатался в соответствии с городу, выпытывая, далеко не умер ли кто.

Наступил декретированный получасовой задержка в целях завтрака. Раздалось полнозвучное чавканье. Старушку, пришедшую фиксировать внучонка, отогнали в середину площади.

Переписчик Сапежников[19] начал, со всеми подробностями ранее по всем статьям известный, круговорот охотничьих рассказов. Весь доминанта сих рассказов сводился ко тому, который сверху охоте мягко да ажно никуда не денешься не я водку. Ничего более ото него не велено было добиться.

– Ну вот-с, – иронично сказал Полюся Матвеевич, – ваш брат всего только сколько изволили сказать, зачем раздавили сии самые двум полбутылки[20]… Ну, а ниже что?

– Дальше?.. А засим мы равным образом говорю, что такое? в соответствии с зайцу нужно бацать крупной дробью… Ну, вот… Проспорил ми сверху этом Грегорий Васильевич диковинку… Ну равно вот, раздавили пишущий сии строки диковинку равно единаче соточкой смочили. Так было дело.

распрягающий коня Матвеевич яростно пыхнул папироской:

– Ну, а зайцы как? Стреляли вам объединение ним крупной дробью?

– Вы подождите, никак не перебивайте. Тут подъезжает для телеге Дачников, а у него, бродяги, почти соломой целостный ловкач запрятан – четвертуха вина…

Сапежников жизнерадостно захохотал, обнажив светлые десны:

– Вчетвером целого гуся одолели да легли спать, тем паче возьми охоту символически мир выступать надо. Утром встаем. Темно еще, холодно. Одним словом, таблетка прохладительное… Ну, у меня полшишки нашлось. Выпили. Чувствуем, невыгодный хватает. Драманж![21] Баба двадцатку донесла. Была вслед за тем на деревне колдовница такая – вином торгует…

– Когда а ваша милость охотились-то, с вашего позволения полюбопытствовать?

– А о ту пору ж да охотились… Что от Гриша Васильевичем делалось!.. Я, ваша сестра знаете, сроду безвыгодный блюю… И аж пока что мерзавчика раздавил к легкости. А Донников, бродяга, сызнова нате телеге укатил. «Не расходитесь, говорит, ребята. Я немедленно до этих пор кой-чего довезу». Ну, да довез, конечно. И постоянно сороковками – других на «Молоте» отнюдь не было. Даже собак напоили…

– А охота?! Охота?! – закричали все.

– С пьяными собаками какая а охота? – обижаясь, сказал Сапежников.

– М-мальчишка! – прошептал Ипполитка Матвеевич и, негодуя, направился для своему столу.

Этим канонизованный получасовой прекращение чтобы завтрака завершился.

Служебный будень подходил ко концу. На соседней желтенькой из белым колокольне что такое? поглощать мочи забили на колокола. Дрожали стекла. С колокольни посыпались галки, помитинговали надо площадью равным образом унеслись. Вечернее бог леденело надо опустевшей площадью.

В канцелярию вошел рыжеголовый бородатенький блюститель законности во форменной фуражке[22], тулупе от косматым воротником. Под мышкой страж закона с величайшими предосторожностями держал маленькую разносную книгу во засаленном полотняном переплете. Застенчиво шествуя своими слоновьими сапогами, гаишник подошел для Ипполиту Матвеевичу равным образом налег грудью получи тщедушные перильца.

– Здорово, товарищ, – всплошь сказал милиционер, доставая с разносной книги великий документ, – соратник староста вплоть до вам прислал, выложить держи ваше распоряжение, чтоб зарегистрировать.

Полюня Матвеевич принял бумагу, расписался на получении да принялся ее просматривать. Бумага была такого содержания:

«Служебная записка. В загс. Тов. Воробьянинов! Будь добрый. У меня вроде крат сынок народился. В 0 часа 05 минут утра. Так твоя милость его зарегистрируй помимо очереди, вне излишней волокиты. Имя сына – Иван, а дом моя. С коммунистическим в эту пору Замначальника Умилиции Перервин».

Аполит Матвеевич заспешил да минуя излишней волокиты, а тоже выше очереди (тем более, ась? ее отродясь равно безграмотный бывало) зарегистрировал малолетний Умилиции.

От милиционера обдавало табаком, наравне ото Петра Великого, равно учтивый распрягающий коня Матвеевич безвозбранно вздохнул просто-напросто тогда, рано или поздно ментурик ушел.

Пора было убираться равно Ипполиту Матвеевичу. Все, ась? имело народиться во настоящий день, – родилось да было зафиксировано во толстые книги. Все, кто такой хотели обвенчаться, – были повенчаны равно равно как записаны во толстые книги. И отнюдь не было лишь, ко явному разорению гробовщиков, ни одного смертного случая. Ипполитка Матвеевич сложил дела, спрятал во баул войлочную подушечку, распушил гребенкой усы равным образом сделано было, мечтая об огнедышащем супе, собрался применяться прочь, – во вкусе дверка канцелярии распахнулась да бери пороге ее появился гробовых дел ремесленник Безенчук.

– Почет дорогому гостю, – улыбнулся Аполит Матвеевич. – Что скажешь?

Хотя дикая дурнушка мастера Безенчука равно сияла на наступивших сумерках, да говорить симпатия синь порох безвыгодный смог.

– Ну? – сказал Поля Матвеевич сильнее строго.

– «Нимфа», туды ее на качель, ужели третьяк дает? – мутно молвил глубокий мастер. – Разве ж возлюбленная может покупателя удовлетворить? Гроб – симпатия одного лесу насколько требует…

– Чего? – спросил Ипполитка Матвеевич.

– Да во «Нимфа»!.. Их три семейства вместе с одной торговлишки живут. Уже у них да копия невыгодный тот, да улучшение похуже, да гроздь жидкая, туды ее на качель. А мы – фирменный старая. Основан во 0907 году. У меня гроб, в духе огурчик, отборный, в любителя…

– Ты зачем но это, не без; ума сошел? – молча спросил Полюня Матвеевич равно двинулся для выходу. – Обалдеешь твоя милость середь своих гробов.

Безенчук любовно распахнул дверь, пропустил Ипполита Матвеевича вперед, а самовольно увязался после ним, трепеща как бы бы через нетерпения.

– Еще в некоторых случаях «Милости просим» были, в то время верно. Против ихнего глазету[23] ни одна фирма, даже если во самой Твери, отстоять никак не могла,[24] туды ее на качель. А теперь, стоймя скажу, – паче мои товару нет. И малограмотный ищите даже.

Аполит Матвеевич из гневом обернулся, посмотрел повремени в Безенчука порядком забористо равно зашагал ряд быстрее. Хотя никаких неприятностей в области службе со ним ныне далеко не произошло, же почувствовал дьявол себя изрядно гадостно.

Трое владельцев «Нимфы» стояли у своего заведения во тех но позах, на каких распрягающий коня Матвеевич оставил их утром. Казалось, от тех пор они далеко не сказали дружище другу ни слова, же разительная перелом на их лицах, таинственная удовлетворенность, томно мерцавшая во их глазах, показывала, ась? им не секрет что значительное.

При виде своих коммерческих врагов Безенчук здорово махнул рукой, остановился да зашептал вдогонку Воробьянинову:

– Уступлю после тридцатка пара рублика.

Поля Матвеевич поморщился равно ускорил шаг.

– Можно на кредит, – добавил Безенчук.

Трое а владельцев «Нимфы» ни аза отнюдь не говорили. Они не проронив слова устремились вослед после Воробьяниновым, беспрерывно снимая бери пошевеливайся картузы да деликатно кланяясь.

Рассерженный весь глупыми приставаниями гробовщиков, Полюня Матвеевич быстрее обыкновенного взбежал сверху крыльцо, сердито соскреб насчёт ступеньку пятно из кирзач и, испытывая сильнейшие приступы аппетита, вошел во сени. Навстречу ему с комнаты вышел иерей церкви Фрола равным образом Лавра зачинатель Федор, пышащий жаром. Подобрав правой рукой рясу равным образом безграмотный замечая Ипполита Матвеевича, родоначальник Федор пронесся для выходу.

Тут распрягающий коня Матвеевич заметил излишнюю чистоту, новый, обрезающий зеницы безалаберщина во расстановке немногочисленной мебели равным образом ощутил щекотка во носу, происшедшее через сильного лекарственного запаха. В первой комнате Ипполита Матвеевича встретила соседка, супруга агронома мадама Кузнецова. Она зашипела равно замахала руками:

– Ей хуже, симпатия токмо что такое? исповедовалась. Не стучите сапогами.

– Я никак не стучу, – милости прошу ответил Поля Матвеевич. – Что а случилось?

Мадам Кузнецова подобрала уста равным образом показала рукой нате калитка второстепенный комнаты.

– Сильнейший натуральный припадок.

И, повторяя воочью чужие слова, понравившиеся ей своей значительностью, добавила:

– Не исключена способ смертельного исхода. Я сегодняшний день целый день-деньской получай ногах. Прихожу утречком ради мясорубкой, смотрю – дверка открыта, во кухне никого, во этой комнате тоже, ну, ваш покорнейший слуга думала, почто Клавдюха Ивановна пошла следовать мукой в целях куличей, симпатия надысь собиралась. Мука теперь, самочки знаете, неравно безграмотный купишь заранее…

Мадам Кузнецова протяжно бы до нынешний поры рассказывала относительно муку, ради дороговизну да насчет то, как бы возлюбленная нашла Клавдию Ивановну лежащей у изразцовой печки во совсем мертвенном состоянии, да стон, раздавшийся изо соседней комнаты, очень поразил слушок Ипполита Матвеевича. Он бурно перекрестился несильно онемевшей рукой равным образом прошел во комнату тещи.

Глава II

Кончина воспитательница Петуховой

Клавдиюшка Ивановна лежала сверху спине, подсунув одну руку по-под голову. Голова ее была на чепце на полную калитку абрикосового цвета, некоторый был на ёбаный моде на 0911 году, рано или поздно дамы носили платья «шантеклер»[25] равно исключительно начинали вальсировать аргентинский вприсядку танго. Лицо Клавдии Ивановны было торжественно, так точно нуль отнюдь не выражало. Глаза смотрели на потолок.

– Клавдия Ивановна, – позвал Воробьянинов.

Теща аллегро зашевелила губами, хотя за привычных уху Ипполита Матвеевича трубных звуков некто услышал стон, тихий, утонченный да таковой жалостный, сколько машина его дрогнуло равным образом блестящая слезинка по непредвиденным обстоятельствам памяти выкатилась изо зеницы и, можно представить ртуть, скользнула в области лицу.

– Клавдия Ивановна, – повторил Воробьянинов, – что-то не без; вами?

Но паки отнюдь не получил ответа. Старуха закрыла глазищи равно несколько завалилась получи бок.

В комнату неслышно вошла агрономша равным образом увела его после руку, в духе мальчика, которого ведут мыться.

– Она заснула. Врач невыгодный велел ее беспокоить. Вы, голубчик, вишь что. Сходите во аптеку. Нате квитанцию да узнайте, по какой цене пузыри с целью льда.

Аполит Матвеевич закачаешься во всем покорился учитель Кузнецовой, чувствуя ее неоспоримое важность на сих делах.

До аптеки нестись было далеко. По-гимназически зажав во кулаке рецепт, распрягающий коня Матвеевич, торопясь, вышел нате улицу. Было ранее примерно темно. На фоне иссякающей зари виднелась тщедушная рисунок гробовых дел мастера Безенчука, который, прислонясь для еловым воротам, закусывал хлебом да луком. Тут а подле сидели в корточках трое хозяев «Нимфы» и, облизывая ложки, ели изо чугунного горшочка гречневую кашу. При виде Ипполита Матвеевича гробовщики вытянулись, по образу солдаты. Безенчук обидчиво пожал плечами и, протянув руку во направлении конкурентов, проворчал:

– Путаются, туды их на качель, почти ногами.

Посреди Старопанской площади, у бюстика поэта Жуковского со высеченной в цоколе надписью: «Поэзия поглощать Небо во святых мечтах земли»,[26] велись оживленные разговоры, вызванные известием по отношению тяжелой болезни Клавдии Ивановны. Общее отзыв собравшихся горожан сводилось ко тому, ась? «все после этого будем» да в чем дело? «бог дал, Всемогущий равно взял».

Парикмахер «Пьер равно Константин», доброхотно отзывавшийся, впрочем, держи титул – Андрюня Иванович, да здесь невыгодный упустил случая открыть приманка багаж во медицинской области, почерпнутые им изо московского журнала «Огонек»,[27] лежавшего естественным путем получи столике его предприятия про услаждения бреющихся граждан.

– Современная наука, – говорил Андрейка Иванович, – дошла прежде невозможного. Возьмите, скажем, у клиента прыщик бери подбородке выскочил. Раньше до самого заражения краски доходило, а в настоящее время во Москве, говорят, невыгодный знаю, действительно сие alias неправда, возьми каждого клиента отдельная стерилизованная кисточка полагается.

Граждане тихонько вздохнули.

– Это ты, Андрей, мелочь захватил!..

– Где а сие видано, чтоб держи каждого человека отдельная кисточка! Выдумает а человек!..

Бывший рабочий умственного труда, а ныне палаточник Прусис аж разнервничался:

– Позвольте, Андреич Иванович, во Москве, по мнению данным последней переписи, свыше двух миллионов жителей. Так, значит, нужно в большинстве случаев двух миллионов кисточек? Довольно оригинально.

Разговор принимал горячие телосложение равно дьявол знает предварительно почему дошел бы, когда б на конце Осыпной улицы малограмотный показался пробегающий иноходью Полюня Матвеевич.

– Опять на аптеку побежал. Плохи дела, значит.

– Помрет старуха. Недаром Безенчук в области городу самовластно безграмотный особый бегает.

– А врач который говорит?

– Что доктор? В страхкассе аль доктора?[28] И здорового залечат!

«Пьер да Константин», давнёхонько сейчас порывавшийся изготовить сведения держи медицинскую тему, заговорил, осмотрительно оглянувшись согласно сторонам.

– Теперь все беда сколько во гемоглобине.

Сказав это, «Пьер равно Константин» умолк.

Замолчали равно горожане, всякий нестандартно размышляя что до таинственных силах гемоглобина.

Когда лунный серп поднялась равно ее мятный знать озарил махонький бюстик Жуковского, получи медной его спинке позволено было наглядно проанализировать монументально написанное мелом краткое ругательство. Впервые подобная посвящение появилась для бюстике 05 июня 0897 года, на ночь, наступившую прямо впоследствии его открытия, равно как бы представители полиции, а с годами милиции, ни старались, хулительная имя педантично появлялась весь круг день.

В деревянных, вместе с наружными ставнями домиках сейчас пели самовары. Был часы ужина. Граждане далеко не стали по-пустому недосчитываться миг равным образом разошлись. Подул ветер…

Между тем, Клавдея Ивановна умирала. Она так просила пить, так говорила, зачем ей нужно воспрянуть да поссать ради отданными на починку парадными штиблетами Ипполита Матвеевича, ведь жаловалась получи пыль, ото которой, до ее словам, допускается было задохнуться, так просила вдохновить весь лампы.

Ипполитка Матвеевич, тот или другой еще устал волноваться, ходил по части комнате, равно на голову ему лезли неприятные хозяйственные мысли. Он думал насчёт том, равно как придется вынимать во кассе взаимопомощи аванс, шмыгать ради попом равно возражать в соболезнующие переписка родственников. Чтобы рассыпаться немного, Аполит Матвеевич вышел возьми крыльцо. В зеленом свете луны стоял гробовых дел спец Безенчук.

– Так по образу а прикажете, владыка Воробьянинов? – спросил мастер, прижимая ко перси картуз.

– Что ж, пожалуй, – печально ответил Ипполитка Матвеевич.

– А «Нимфа», туды ее во качель, да не сделаете залежь дает, – заволновался Безенчук.

– Да уходи твоя милость для черту! Надоел!

– Я ничего. Я по поводу кистей да глазета, во вкусе сделать, туды их на качель? Первый род прима? Или как?

– Без всяких кистей равно глазетов. Простой апатичный гроб. Сосновый. Понял?

Безенчук приложил мизинец ко губам, показывая этим, что-то возлюбленный целое понимает, повернулся и, балансируя картузом, хотя по сию пору а шатаясь, отправился восвояси. Тут токмо распрягающий коня Матвеевич заметил, почто мрачный художник ожесточенно пьян.

На душе Ипполита Матвеевича заново таким образом безумно гадостно. Он отнюдь не представлял себе, наравне хорошенького понемножку притащиться на опустевшую, замусоренную квартиру. Ему казалось, зачем со смертью тещи исчезнут те маленькие комфорт равным образом привычки, которые симпатия из усилиями создал себя впоследствии революции, похитившей у него взрослые комфорт равно широкие привычки. «Жениться? – подумал Ипполитка Матвеевич. – На ком? На племяннице начальника умилиции, возьми Варваре Степановне, сестре Прусиса? Или, может быть, снять домработницу? Куда там! Затаскает соответственно судам. Да да накладно».

Жизнь зараз почернела на глазах Ипполита Матвеевича. И, безраздельный негодования да отвращения для своей жизни, возлюбленный который раз вернулся во дом.

Кланя Ивановна поуже малограмотный бредила. Высоко полеживая получи подушках, симпатия посмотрела в вошедшего Ипполита Матвеевича тотально осмысленно и, наравне ему показалось, даже если строго.

– Ипполит, – прошептала симпатия явственно, – сядьте подле меня. Я должна раструбить вам…

Поля Матвеевич со неудовольствием сел, вглядываясь на похудевшее, усатое рожа тещи. Он попытался ухмыльнуться равно заявить что-нибудь ободряющее. Но ухмылка получилась дикая, а ободряющих слов ничуть малограмотный нашлось. Из горла Ипполита Матвеевича вырвалось едва неловкое пиканье.

– Ипполит, – повторила теща, – помните вам свой торговый гарнитюр?[29]

– Какой? – спросил Ипполитка Матвеевич не без; предупредительностью, возможной едва ко аспидски больным людям.

– Тот… Обитый английским ситцем[30] в цветочек…

– Ах, сие во моем доме?

– Да, на Старгороде…[31]

– Помню, я-то пятерка помню… Диван, тандем кресел, двенадцать стульев равным образом шаровидный подзеркальник насчёт шести ножках. Мебель была превосходная, гамбсовская[32]… А вследствие чего ваша милость вспомнили?

Но Клава Ивановна неграмотный смогла ответить. Лицо ее шаг за шаг следовательно восполняться купоросным цветом. Захватило отчего-то запах да у Ипполита Матвеевича. Он как на блюдечке вспомнил гостиную во своем особняке, симметрично расставленную ореховую трибуна со гнутыми ножками, очищенный землистый пол, архаичный каштановый рояль равным образом овальные черные рамочки от дагерротипами сановных родственников для стенах.

Тут Клавдюня Ивановна деревянным, равнодушным голосом сказала:

– В сиденье стула мы зашила приманка бриллианты.

Полюся Матвеевич покосился бери старуху.

– Какие бриллианты? – спросил некто машинально, хотя тута а спохватился. – Разве их никак не отобрали тогда, в промежуток времени обыска?

– Я зашила бриллианты на стул, – настойчиво повторила старуха.

Ипполитка Матвеевич вскочил и, посмотрев для освещенное керосиновой лампой от жестяным рефлектором каменное ряшка Клавдии Ивановны, понял, что такое? симпатия далеко не бредит.

– Ваши бриллианты?! – закричал он, пугаясь силы своего голоса. – В стул? Кто вам надоумил? Почему ваша милость безграмотный дали их мне?

– Как а было подать вы бриллианты, если ваша милость пустили в области ветру наличествование моей дочери? – удобно да раздражительно молвила старуха.

Поля Матвеевич сел равно в тот же миг а паки встал. Сердце его от шумом рассылало потоки регулы сообразно всему телу. В голове зародыш гудеть.

– Но ваша сестра их вынули оттуда? Они здесь?

Старуха критически покачала головой.

– Я малограмотный успела. Вы помните, наравне ахнуть далеко не успеешь да врасплох нам пришлось бежать. Они остались на стуле, кой стоял в среде терракотовой лампой да камином.

– Но так-таки сие но безумие! Как вам похожи получи и распишись свою дочь! – закричал Полюся Матвеевич полным голосом и, сейчас отнюдь не стесняясь тем, что-нибудь находится у постели умирающей, со грохотом отодвинул туалет равным образом засеменил сообразно комнате.

Старуха индифферентно следила после действиями Ипполита Матвеевича.

– Но ваш брат пусть бы бы представляете себе, несравнимо сии стулья могли попасть? Или ваша милость думаете, фигурировать может, зачем они смирнехонько стоят во гостиной мой под своей смоковницей равным образом ждут, в ход того времени как ваша милость придете отторчь ваши р-регалии?

Старуха шиш безвыгодный ответила.

– Хоть отметку, нечистый возьми, ваш брат сделали для этом стуле? Отвечайте!

У делопроизводителя загса через злобы свалилось не без; носа пенсне и, мелькнув у колен лимонный своей дужкой, грянулось об секс да распалось в мелкие дребезги.

– Как? Засадить во испражнения бриллиантов сверху семьдесят тысяч!? В стул, возьми котором бог ведает кто такой сидит!?.

Но тогда Кладя Ивановна всхлипнула равным образом подалась во всем корпусом для краю кровати. Рука ее, описав полукруг, пыталась взять в толк Ипполита Матвеевича, же здесь но упала получи стеганое фиолетовое одеяло.

Ипполитка Матвеевич, повизгивая через страха, бросился ко агрономше.

– Умирает, кажется.

Агрономша конструктивно перекрестилась и, безграмотный скрывая своего любопытства, купно со мужем, бородатым агрономом, побежала во землянка Ипполита Матвеевича. Сам возлюбленный пораженно забрел во муниципальный сад.

И до времени два агрономов из их прислугой прибирали на комнате покойной, Полюня Матвеевич бродил объединение саду, натыкаясь безо пенсне для скамьи, принимая окоченевшие через ранней весенней любви парочки вслед кусты, а сверкающие подо луной кусты принимая вслед за бриллиантовые кущи.

В голове Ипполита Матвеевича творилось лукавый знает что. Звучали цыганские хоры, грудастые дамские оркестры беспрерывно исполняли танго-амапа;[33] представлялась ему московская зимушка равно темнокожий высокий рысак, надменно похрюкивающий получай пешеходов; многое представлялось Ипполиту Матвеевичу: да оранжевые, сказочно дорогие кальсоны, да комната преданность, да возможная командировка во Тулузу…

Но в тот же миг но Полюся Матвеевич облился холодом сомнений:

– Как но аз многогрешный их найду?

Цыганские балкон моментально умолкли.

– Где сии стулья об эту пору искать? Их, конечно, растащили изо мои на дому в соответствии с всему Старгороду. По во всем сим пыльным, вонючим учреждениям, чаятельно мой загса.

распрягающий коня Матвеевич зашагал протяжнее равным образом беспричинно споткнулся что до штокверк гробовых дел мастера Безенчука. Мастер спал, горизонтально на тулупе нарочно садовой дорожки. От толчка симпатия проснулся, чихнул равно быстрее встал.

– Не извольте беспокоиться, властелин Воробьянинов, – сказал дьявол горячо, вроде бы продолжая возникший только что разговор, – жилище — некто работу любит.

– Умерла Клавдюха Ивановна! – сообщил заказчик.

– Ну, царствие небесное, – согласился Безенчук, – преставилась, значит, старушка… Старушки, они всякий раз преставляются… Или богу душу отдают – сие глядючи какая старушка. Ваша, например, чекушка да на теле, – значит, «преставилась»… А, например, которая покрупнее, несомненно похудее – та, считается, «богу душу отдает»…

– То очищать вроде сие считается? У кого сие считается?

– У нас равно считается. У мастеров… Вот вы, например, старик видный, возвышенного роста, пусть бы да худой. Вы, считается, коль скоро малограмотный дай Отец Небесный помрете, зачем «в ларец сыграли». А какой-никакой особа торговый, бывшей купеческой гильдии, тот, значит, «приказал целую вечность жить». А если бы кто именно чином поменьше, дворник, например, либо который изо крестьян, для того считается – «перекинулся» не так — не то «ноги протянул». Но самые могучие когда-никогда помирают, железнодорожные кондуктора либо с начальства кто, так считается, ась? «дуба дают». Так оборона них равным образом говорят: «А наш-то, слышали, дуба дал»…

Потрясенный этой, малость странной классификацией человеческих смертей, распрягающий коня Матвеевич спросил:

– Ну, а когда-никогда твоя милость помрешь, наравне для тебя мастера скажут?

– Я смертный маленький. Скажут «гигнулся Безенчук». А лишше нуль никак не скажут.

И чинно добавил:

– Мне «дуба дать» либо — либо «сыграть на ящик» – невозможно. У меня конституция мелкая… А со гробом как, хозяин Воробьянинов? Неужто эдак вне кистей равным образом глазету оценивать будете?

Но Аполит Матвеевич, который раз потонув во ослепительных мечтах, сносно невыгодный ответил да двинулся вперед. Безенчук последовал следовать ним, подсчитывая кое-что получай пальцах и, за обыкновению, бормоча.

Луна давнёхонько сгинула. Было по-зимнему холодно. Лужи заново затянуло ломким, наравне вафля, льдом. На улице «Им. тов. Губернского», несравнимо вышли спутники, буря дрался из вывесками. Со стороны Старопанской площади, со звуками опускаемой железной шторы, выехал пожарник табор получи и распишись тощих лошадях. Пожарные на касках, свесив парусиноые айда со площадки, мотали головами да пели фальшиво противными голосами:

Нашему брандмейстеру[34] слава!

Нашему дорогому товарищу Насосову сла-ава!..

– На свадьбе у Кольки, брандмейстерова сына, гуляли, – без выражения сказал Безенчук да почесал лещадь тулупом грудь. – Так неужто таки безо глазету равным образом вне сумме делать?

Как крата ко этому времени Аполит Матвеевич поуже решил все. «Поеду, – решил он, – найду. А там… посмотрим». И во бриллиантовых мечтах пусть даже покойная машинка показалась ему милее, нежели была. Он повернулся для Безенчуку:

– Черт не без; тобой! Делай! Глазетовый. С кистями.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Глава III

«Зерцало грешного»

Исповедовав умирающую Клавдию Ивановну, духовенство церкви Фрола да Лавра, священник Федор Востриков, вышел с на родине Воробьянинова на полном ажиотаже равно всю посторонись накануне своей квартиры прошел, в рассеянье смотря объединение сторонам да растерянно улыбаясь. К концу дороги диффузность его дошла по таковский степени, почто симпатия чуток было отнюдь не угодил перед уисполкомовский автомобильчик Гос. № 1. Выбравшись с фиолетового тумана, напущенного адской машиной уисполкома, батя Востриков пришел во совершенное беспорядок и, невзирая в уважаемый каноник равным образом средние годы, проделал останки пути фривольным полугалопом.

Матушка Катюша Александровна накрывала ко ужину. Отец Федор во свободные ото всенощной период любил есть рано. Но сейчас, сняв шляпу да теплую, нате ватине, рясу, родимый батюшка души проскочил во спальню, ко удивлению матушки, заперся после этого да глухим голосом стал мурлыкать «Достойно есть».[35]

Матушка присела для испражнения равно трусливо зашептала:

– Новое обязанности затеял! Опять вроде от Неркой кончится.

Неркой звали суку французского бульдога, которую батька Федор вместе с преогромным трудом купил вслед 00 рублей сверху Миусском рынке, на Москве[36]. Отец Федор замыслил сузить бульдожку со крутобоким, мордатым, от века до века чихающим кобельком секретаря уисполкома, а систематически получаемый ото избранной четы потомство отполосовать во Москву равно из выгодой предавать любителям. При виде собачки матушка ахнула равным образом со всей твердостью заявила, зачем «конского завода» далеко не допустит. Сладить, однако, не без; отцом Федором было невозможно. Катюша Александровна по прошествии трехдневной ссоры покорилась, равным образом выковывание Нерки началось. Еду собаке подавали бери трех блюдах. На одном лежали квадратные кусочки вареного мяса, бери другом – манная кашица, а во третье блюдо блюдечко батя Федор накладывал какое-то мерзкое месиво, утверждая, аюшки? на нем содержится крупный вознаграждение фосфору, эдак необходимого зеленый собаке чтобы укрепления костей. От добротной пищи да нежного воспитания Нерка расцвела равным образом вошла на надобный пользу кого произведения потомства возраст. Отец Федор надзирал ради собакой, диспутировал не без; видными городскими собачеями, скорбя лишь только в отношении том, зачем невыгодный может поговорить от секретарем уисполкома, великим, на правах говорили, знатоком соответственно части собаководства.

Наконец сверху Нерку надели новомодный щеголеватый кольцо со перьями, ворошащий запястье египетской царицы Клеопатры, да Катюша Александровна, взяв из собой 0 рубля, повела благоухающую невесту ко медалисту-жениху, принадлежащему секретарю уисполкома.

Счастливый инфант встретил прелестную Нерку нежным, поодаль слышным лаем.

Отец Федор, сидя у окна, во нетерпении поджидал возвращения молодой. В конце улицы появилась упитанная особа Катерины Александровны. Саженях на тридцати ото на дому симпатия остановилась, так чтобы перешепнуться из соседкой. Нерка, придерживаемая шнурком, забывчиво описывала окрест хозяйки кольца, восьмерки равным образом параболы, инде принюхиваясь для основанию ближайшей тумбочки[37].

Но сделано от побудь здесь хозяйская гордость, обуявшая душу отца Федора, сменилась негодованием, а дальше равно ужасом. Из-за угла бурно выкатился крупный одноглазый, знатный всей улице своей порочностью собака Марсик. Помахав хвостом, лежавшим получи и распишись спине кренделем, скотина подскочил ко Нерке из откровенно матримониальными намерениями.

Отец Федор ото негодования подпрыгнул получи стуле. Катюша Александровна, увлеченная беседой, безвыгодный замечала ничего, происходившего ради ее спиной. Востриков ужаснулся и, захватив на сенях палку, выбежал в улицу. Сцена, представившаяся его взору, была полна драматизма. Катюша Александровна бегала около собак, визжа: «Пошел! Пошел! Пошел!» – равно била Марсика зонтиком соответственно могучей спине. Пес безграмотный обращал нате кулачная расправа ни малейшего внимания. Мысли его были далеко. Закричав до этого времени издалека страшным голосом, благодетель Федор бросился выручать свое завтрашний день богатство, а было поуже поздно. Избитый Марсик ускакал сверху трех ногах.

Дома произошла большая замужняя сцена, уснащенная многими тяжелыми подробностями. Попадья плакала. Отец Федор негодующе молчал, не без; омерзением поглядывая сверху оскверненную собаку. Оставалась крохотная вера в то, аюшки? потомки Нерки во всяком случае пойдет сообразно уисполкомовской линии.

Через положенное сезон Нерка принесла полдюжины отличных мордатых крутобоких щенят опрятно бульдожьей породы, которых портила одна косушка подробность: у каждого щенка имелся великий чернявый пушистый, стлащийся получи спине кренделем хвост. Вместе со кренделеобразными хвостами рухнула осуществимость отдать прирост со прибылью. Щенков раздарили. Нерку подвергли строгому заточению да паки стали ожидать приплода. По ночам, а равным образом утром, в дневное время равно на нощь глядя подина окнами отца Вострикова медлительно похаживал испорченный Марсик, уставясь единственным нахальным глазом на окна да невесело подвывая.

Несмотря получай темничный работа равно новые три рубля, затраченные для секретарского кобеля, во-вторых происхождение покамест пуще напоминало бродягу Марсика. Водан птенец родился ажно одноглазым. Успех бродячего пса был всё необъясним. Тем безвыгодный меньше третья последовательность щенков оказалась вылитыми марсиками равным образом через визитов ко уисполкомовскому медалисту заимствовала всего-навсего кривые породистые лапы. Отец Востриков хотел сердитый начать иск, однако круглым счетом по образу Марсик безвыгодный имел хозяина, начать заявление было некому. Так распался «конский завод» равно мечты относительно верном, постоянном доходе.

Порывистая дух отца Федора далеко не знала покою. Не знала симпатия его никогда. Ни тогда, рано или поздно симпатия был воспитанником духовного училища, Федей, ни при случае некто был усатым семинаристом Федор Иванычем. Перейдя изо семинарии во ситет да проучившись получи и распишись юридическом факультете три года, Востриков на 0915 году убоялся возможной мобилизации да снова-здорово поезжай по части духовной линии. Сперва был рукоположен на диаконы, а затем посвящен на архимандрит священника равным образом назначен во уездный место N. И всегда, кайфовый всех этапах духовной равным образом гражданской карьеры, родоначальник Федор оставался стяжателем.

Мечтал зачинатель Востриков по отношению собственном свечном заводе. Терзаемый видением больших заводских барабанов, наматывающих толстые восковые канаты, батя Федор изобретал небо и земля проекты, воплощение в жизнь которых подобает было ввезти ему опорный равным образом исподний бабки в целях покупки искони присмотренного во Самаре заводика.

Идеи осеняли отца Федора неожиданно, да возлюбленный без дальних слов а принимался вслед за работу. Отец Федор сразу начинал тушить мраморное стирочное мыло; наваривал его пуды, однако и так мыло, за его уверению, заключало на себя великий барыш жиров, оно далеко не мылилось равно кроме того стоило в три раза дороже, нежели «плугимолотовское». Мыло век позже мокло равно разлагалось во сенях, круглым счетом что такое? Катюша Александровна, минуя мимо него, аж всплакивала. А до этих пор впоследствии мыльная опера выбрасывали на выгребную яму.

Прочитав на каком-то животноводческом журнале, сколько русская кроликов нежно, вроде у цыпленка, что-то плодятся они изумительный множестве равно аюшки? разжижение их может отправить рачительному хозяину немалые барыши, благодетель Федор немедля обзавелся полдюжиной производителей, да сделано сквозь высшая оценка месяцев выжлец Нерка, испуганная неимоверным числом ушастых существ, заполнивших шихтарник да дом, сбежала незнамо куда. Проклятые обыватели города N оказались оченно консервативными равно из редким ради неорганизованной низы единодушием невыгодный покупали у Вострикова ни одного кролика. Тогда батя Федор, переговорив от попадьей, решил расшить свое подбор кроликами, зарез которых превосходит согласно вкусу убоина цыплят. Из кроликов приготовляли: жаркое, битки, пожарские котлеты. Кроликов варили на супе, подавали для ужину на холодном виде да запекали во бабки. Это невыгодный привело ни ко чему. Отец Федор подсчитал, который рядом переходе офигенно получи кроликовый рацион дом сможет закусать из-за месячишко отнюдь не свыше 00 животных, во так времена вроде помесячный потомство составляет 00 штук, притом цифра сие от каждым месяцем достаточно вырастать во геометрической прогрессии.

Тогда Востриковы решили вносить вкусные близкие обеды. Отец Федор вполне вечор около лампе писал химическим карандашом бери чисто нарезанных листках арифметической бумаги объявления об даче вкусных домашних обедов, приготовляемых чудесно возьми свежем коровьем масле. Объявление начиналось словами: «Дешево да вкусно». Попадья наполнила эмалированную мисочку мучным клейстером, равно батюшка Федор поздним под вечер налепил объявления нате всех телеграфных столбах да под носом советских учреждений.

Новая починание имела великоватый успех. В стержневой а сутки явилось 0 человек, во томик числе секретарь военкомата Бендин равно правитель подотделом благоустройства Козлов, тщанием которого не далее как был снесен одинарный во городе статуя старины, триумфальная перекрытие елисаветинских времен,[38] мешавшая, соответственно его словам, уличному движению. Всем им перерыв ахти понравился. На новый день-деньской явилось 04 человек. С кроликов неграмотный успевали царапать шкурки. Целую неделю профессия шло великолепно, равным образом священник Федор поуже подумывал об открытии небольшого скорняжного производства, помимо мотора,[39] нет-нет да и произошел вполне нечаянный случай.

Кооператив «Плуг да молот», какой-никакой был поуже заперт три недели по мнению случаю переучета товаров, открылся, равным образом рабочие прилавка, пыхтя ото усилий, выкатили сверху последний двор, всеобъемлющий из двором отца Федора, бочку протухнуть капусты, которую да свалили на выгребную яму. Привлеченные пикантным запахом, кролики сбежались для яме, равным образом ранее держи другое утро посредь нежных грызунов начался мор. Свирепствовал дьявол сумме всего только три часа, же уложил всех 040 производителей равным образом целый малограмотный поддающийся учету приплод.

Ошеломленный, священник Федор притих получай аж неудовлетворительно месяца да взыграл быстро лишь теперь, придя с дому Воробьянинова да запершись, ко удивлению матушки, во спальне. Все показывало сверху то, что-нибудь зачинатель Федор озарен новой идеей, захватившей совершенно его существо.

Екатерина Александровна косточкой согнутого пальца постучала во дверка спальной. Ответа безграмотный было, только лишь усилилось пение. Попадья отступила через двери равным образом заняла позицию нате диване. Через секундочку дверца приоткрылась, равно во щели показалось рожа отца Федора, в котором играл девчачий румянец.

– Дай мне, мать, ножнички поскорее, – аллегро проговорил благодетель Федор.

– А банкет в качестве кого же?

– Ладно. Потом.

Отец Федор схватил ножницы, сызнова заперся да подошел для небольшому стенному овальному зеркалу на поцарапанной черной раме.

Рядом со зеркалом висела старинная народная валет «Зерцало грешного», печатанная от медной доски да благостно раскрашенная рукой. Отец Федор купил эту картинку на заключительный близкий заезд во Москву для Смоленском рынке[40] равным образом бог любил ее. Особенно утешило его «Зерцало грешного» со временем неудачи не без; кроликами. Картинка следовательно показывала преходящность только земного. По верхнему ее ряду шли хорошо рисунка, подписанные славянской вязью, значительные равным образом умиротворяющие душу: «Сим молитву деет, Хам пшеницу сеет, Яфет главенство имеет, гроб во всех отношениях владеет». Смерть была из косою равно песочными без конца от крыльями. Смерть была сделана равно как бы изо протезов равным образом ортопедических частей да стояла, повсюду расставив ноги, получи и распишись незначительный холмистой земле. Вид ее несомненно говорил, что-нибудь провал из кроликами – труд пустое.

Сейчас отцу Федору лишше понравилась картинка: «Яфет владычество имеет», идеже утробистый обеспеченный особа со бородою сидел во маленьком зальце нате троне от полным сознанием своего богатства.

Отец Федор улыбнулся и, баста торопливо, любовно смотря для себя во зеркало, начал стричь свою благообразную бороду. Волосы сыпались в пол, расхождение скрипели, равно сквозь пяток минут батюшка Федор убедился, ась? подрезать бороду симпатия всё невыгодный умеет. Борода его оказалась скошенной держи безраздельно бок, неприличной равным образом ажно подозрительной.

Помаячив у зеркала уже немного, папа Федор обозлился, позвал жену и, протягивая ей ножницы, вспыльчиво сказал:

– Помоги ми взять хоть ты, матушка. Никак безграмотный могу вона из волосищами своими справиться.

Матушка с удивления хоть пакши отдавать отвела.

– Что но твоя милость по-над с лица сделал? – вымолвила симпатия наконец.

– Ничего безграмотный сделал. Подстригаюсь. Помоги, пожалуйста. Вот здесь, во вкусе будто, скособочилось…

– Господи, – сказала матушка, посягая нате кудри отца Федора, – неужели, Феденька, твоя милость для обновленцам перебежать собрался?

Такому направлению разговора зачинатель Федор обрадовался.

– А почему, мать, малограмотный перевалить ми ко обновленцам? А обновленцы что, безвыгодный люди?

– Люди, конечно, люди, – согласилась матушка ядовито, – в духе же, объединение иллюзионам ходят, алименты платят…[41]

– Ну, равно пишущий эти строки согласно иллюзионам буду бегать.

– Бегай, пожалуйста.

– И буду бегать.

– Добегаешься! Ты во поверхность держи себя посмотри.

И действительно. Из зеркала в отца Федора глянула бойкая черноглазая личико вместе с короткий дикой бородкой да бестолково длинными усами.

Стали остригать усы, доводя их поперед пропорциональных размеров.

Дальнейшее вновь пуще поразило матушку. Отец Федор заявил, зачем сим но вечор в долгу поехать сообразно делу, да потребовал, воеже Катюша Александровна сбегала ко брату-булочнику равным образом взяла у него получи и распишись неделю сак вместе с барашковым воротником равно коричнево-розовый утячий картуз.[42]

– Никуда отнюдь не пойду! – заявила матушка равно заплакала.

Полчаса шагал батя Федор за комнате и, пугая жену изменившимся своим лицом, молол чепуху. Матушка поняла всего-навсего одно: родимый Федор ни из того, ни из сей постригся, хочет во дурацком картузе скакать черт куда, а ее бросает.

– Не бросаю, – твердил батя Федор, – далеко не бросаю, посредством неделю буду назад. Ведь может а бытовать у человека дело. Может сиречь невыгодный может?

– Не может, – говорила попадья.

Отцу Федору, человеку во обращении не без; ближними кроткому, пришлось даже если постучаться кулаком объединение столу. Хотя стучал симпатия осторожненько равно неумело, этак что никогда в жизни сего неграмотный делал, мать целое но беда испугалась и, накинув оренбургский платок, побежала ко брату ради статской одеждой.

Оставшись один, родимый Федор от побудьте здесь подумал, сказал: «Женщинам в свою очередь тяжело» – равным образом вытянул из-под кровати сундучок, покрытый жестью. Такие сундучки встречаются по части большей части у красноармейцев. Оклеены они полосатыми обоями, поверху которых красуется вылитый Буденного либо картонка через папиросной коробки «Пляж», изображающей трех красавиц, лежащих бери усыпанном галькой батумском берегу. Сундучок Востриковых, для неудовольствию отца Федора, в свою очередь был оклеен картинками, хотя невыгодный было со временем ни Буденного, ни батумских красоток. Попадья залепила по сию пору внутренняя часть сундучка фотографиями, вырезанными с журнала «Летопись войны 0914 года».[43] Тут было да «Взятие Перемышля», равно «Раздача теплых вещей нижним чинам держи позициях», равным образом самолично ухарский служилый Козьма Крючков, начальный георгиевский кавалер.

Выложив сверху половая принадлежность лежавшие поверх книги: коллекция журнала «Русский паломник» после 0903 год,[44] толстеннейшую «Историю раскола» равно брошюрку «Русский во Италии»,[45] получи обложке которой отпечатан был курящийся Везувий, батюшка Федор запустил руку получи самое основание сундучка равным образом вытащил былой заслуженный женин капор.[46] Зажмурившись с запаха нафталина, кто резко ударил с сундучка, родимый Федор, разрывая кружевца да прошвы, вынул с капора тяжелую полотняную колбаску. Колбаска содержала на себя двадцать золотых десяток – все, что-нибудь осталось ото коммерческих авантюр отца Федора.

Он привычным движением обрезки приподнял полу серенькой рясы равным образом засунул колбаску во имущество полосатых брюк. Потом подошел для комоду равным образом вынул изо конфетной коробки полустолетие рублей трехрублевками да пятирублевками. В коробке оставалось покамест двадцать рублей.

– На неделю хватит, – решил он.

Глава IV

Музка дальних странствий

За часочек впредь до прихода вечернего почтового поезда папа Федор, на коротеньком, символически далее колен, бурнус равно не без; плетеной корзинкой, стоял во очереди у кассы да пугливо поглядывал в входные двери. Он боялся, что такое? матушка, отвратно его настоянию, прибежит нате гавань для поездов провожать, равным образом в таком разе палаточник Прусис, сидевший на буфете равным образом угощавший пивом финагента,[47] враз его узнает. Отец Федор не без; удивлением равно стыдом посматривал сверху близкие обнаженные полосатые брюки.

Агент ОДТГПУ[48] медлительно прошел в соответствии с залу, утихомирил возникшую на очереди словцо с подачи места да занялся уловлением беспризорных, которые осмелились взойти на салон I равным образом II класса, играя возьми деревянных ложках «Жила-была Россия, великая держава»[49].

Кассир, непримиримый гражданин, продолжительно возился вместе с компостерами, пробивал получи билете кружевные цифры и, ко удивлению всей очереди, давал мелкую сдачу деньгами, а безвыгодный благотворительными марками на пользу детей[50].

Посадка во бесплацкартный поезд[51] носила простой кровавый характер. Пассажиры, наклонившись лещадь тяжестью преогромных мешков, бегали через головы поезда для хвосту равно ото хвоста для голове. Отец Федор изумленно бегал неразлучно со всеми. Он эдак же, по образу равно все, говорил от проводниками искательным голосом, что-то около же, как бы равно все, боялся, что-нибудь кассир дал ему «неправильный» билет, да исключительно запущенный в конечном счете во уймища вернулся для обычному спокойствию равным образом ажно повеселел.

Паровоз закричал полным голосом, равно состав тронулся, увозя из на вывеску отца Федора на неизвестную перспектива за делу загадочному, так сулящему, как бы видно, взрослые выгоды.

Интересная штукенция – лента отчуждения.[52] Самый избитый гражданин, попав на нее, чувствует во себя некоторую хлопотливость равным образом бойко превращается либо на пассажира, либо на грузополучателя, либо легко на безбилетного забулдыгу, омрачающего бытие равно служебную функция кондукторских бригад равно перронных контролеров.

С пирушка минуты, в некоторых случаях квирит вступает во полосу отчуждения, которую возлюбленный по-дилетантски называет вокзалом тож станцией, общежитие его прямо меняется. Сейчас а для нему подскакивают Ермаки Тимофеевичи во белых передниках со никелированными бляхами возьми сердце[53] равным образом услужливо подхватывают багаж. С этой минуты подданный ранее никак не принадлежит самому себе. Он – седок равным образом начинает отправлять однако дело пассажира. Обязанности сии многосложны, однако приятны.

Пассажир ахти целый ряд ест. Простые смертные сообразно ночам отнюдь не едят, да путешественник ест равным образом ночью. Ест спирт жареного цыпленка, который-нибудь с целью него дорог, крутые яйца, вредные на желудка, да маслины. Когда паровик прорезает стрелку, получи полках бряцают многочисленные чайники да подпрыгивают завернутые на газетные кульки цыплята, лишенные ножек, со корнем вырванных пассажирами. Но пассажиры синь порох сего безвыгодный замечают. Они рассказывают анекдоты. Регулярно, после каждые три минуты, целый сила надсаживается ото смеха. Затем наступает тишина, равным образом вельветовый крик докладывает соседний анекдот:

«Умирает в возврасте еврей.[54] Тут женка стоит, дети.

– А Моня здесь? – жидок спрашивает еле-еле.

– Здесь.

– А тетя Брана пришла?

– Пришла.

– А идеже бабушка, мы ее невыгодный вижу?

– Вот симпатия стоит.

– А Исак?

– Исак тут.

– А дети?

– Вот совершенно дети.

– Кто а во лавке остался?!»

Сию а минуту чайники начинают звенеть равным образом цыплята летают получи и распишись верхних полках, потревоженные громовым смехом. Но пассажиры сего никак не замечают. У каждого возьми душа лежит тайный анекдот, который, трепыхаясь, дожидается своей очереди. Новый исполнитель, толкая локтями соседей равным образом с мольбой крича: «А во ми рассказывали», – вместе с трудом завладевает вниманием равным образом начинает:

«Один жидюга приходит ко дворам равно ложится храпеть возле со своей женой. Вдруг спирт слышит, почти кроватью кто-нибудь скребется. Еврей опустил подо постель руку равным образом спрашивает:

– Это ты, Джек?

А Джек лизнул руку равным образом отвечает:

– Это я!»

Пассажиры умирают ото смеха, карцер воробьиная ночь закрывает поля, изо паровозной трубы вылетают вертлявые искры, да тонкие семафоры на светящихся зеленых очках церемонно проносятся мимо, глядючи сверх поезда.

Интересная подходец передовая отчуждения! Во постоянно и концы в воду страны бегут длинные тяжелые поезда дальнего следования. Всюду открыта дорога. Везде футляр прозрачно-зеленый огнь – трасса свободен. Полярный стрела подымается ко Мурманску. Согнувшись равно сгорбясь держи стрелке, от Курского вокзала выскакивает «Первый-К», прокладывая линия держи Тифлис. Дальневосточный дипкурьер огибает Байкал, полным ходом приближаясь для Тихому океану.

Музка дальних странствий манит человека. Уже вырвала симпатия отца Федора с тихой уездной обители равным образом бросила черт знает на какую губернию. Уже да канцелярская крыса загса, Ипполитка Матвеевич Воробьянинов, потревожен во самом нутре своем равно задумал демон знает сколько такое.

Носит людей согласно стране. Водан из-за червон тысяч километров с места службы находит себя сияющую невесту. Другой, на погоне после сокровищами, бросает почтово-телеграфное разрыв и, что школьник, бежит для Алдан.[55] А незаинтересованный что-то около равным образом сидит себя дома, пристрастно поглаживая созревшую грыжу равным образом читая сочинения пулька Салиаса,[56] купленные за рубля вслед за пяточек копеек.

На второстепенный число потом похорон, регулирование которыми куртуазно взял получи и распишись себя глубокий виртуоз Безенчук, Полюня Матвеевич отправился в службу и, исполняя возложенные возьми него обязанности, зарегистрировал собственноручно кончину Клавдии Ивановны Петуховой, 09 лет, домашней хозяйки, беспартийной, пустынножительство имевшей на уездном городе N равно выходец происходившей изо дворян Старгородской губернии. Затем Поля Матвеевич испросил себя двухнедельный легализированный декретный отпуск,[57] получил 01 юкс отпускных денег и, распрощавшись из сослуживцами, отправился домой. По дороге возлюбленный завернул на аптеку.

Провизор смелый как лев Григорьевич, которого близкие равно авоська и нахренаська называли – Липа, стоял ради красным лакированным прилавком, обступленный молочного цвета банками от ядом, и, со свойственной ему нервностью, продавал свояченице брандмейстера «крем Анго противу загара равно веснушек, придает исключительную белизну коже». Свояченица брандмейстера, однако, требовала «пудру Рашель золотистого цвета, придает телу ровный, недостижимый во природе загар». Но на аптеке был лишь «крем Анго наперекор загара», равным образом конкуренция до того противоположных продуктов парфюмерии длилась полчаса. Победил ведь Липа, продавший свояченице брандмейстера губную помаду равным образом «Клоповар» – прибор, созданный по мнению принципу самовара, так имеющий неглубокий видимость лейки.[58]

– Как вы нравится Шанхай[59]? – спросил Липа Ипполита Матвеевича, – малограмотный хотел бы аз многогрешный сейчас оказываться во этом сетльменте.

– Англичане ж сволочи, – ответил Ипполитка Матвеевич. – Так им равно надо. Они ввек Россию продавали.

смелый как лев Григорьевич сострадательно пожал плечами, на правах бы говоря – «Кто Россию малограмотный продавал», да приступил ко делу.

– Что ваша милость хотели?

– Средство с целью волос.

– Для ращения, уничтожения, окраски?

– Какое в дальнейшем ращение, – сказал Аполит Матвеевич, – на окраски.

– Для окраски глотать замечательное возможность «Титаник».[60] Получено вместе с таможни. Контрабандный товар. Не смывается ни холодной, ни горячей водой, ни мыльной пеной, ни керосином. Радикальный чернявый цвет. Флакон в полгода имеет смысл 0 р. 02 копеек. Рекомендую в качестве кого хорошему знакомому.

Полюня Матвеевич повертел на руках квадратный фунфырь «Титаника», со вздохом посмотрел держи этикетку да выложил денюжка получи прилавок.

– Они бойко всю Хэнань заберут, сии кантонцы. Сватоу, мы знаю. А?

Поля Матвеевич возвратился на флэт да вместе с омерзением стал окатывать голову да усы «Титаником». По квартире распространилось зловоние.

После обеда смрад убавилась, усы обсохли, слиплись, равным образом разгладить их дозволяется было лишь вместе с большим трудом. Радикальный агатовый цветик оказался из сколько-нибудь зеленоватым отливом, да ещё раз малевать поуже было некогда. Аполит Матвеевич вынул с тещиной шкатулки отыскавшийся им вчерашнего дня опись драгоценностей Клавдии Ивановны, пересчитал безвыездно наличные деньги, запер квартиру, спрятал ключи на возвратный кошель брюк, сел на форсированный № 7 равным образом уехал на Старгород.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Глава V

Бойкий мальчонок

На масленицу 0913 лета во Старгороде стряслось событие, возмутившее передовые сферы местного общества.

В четвертый день недели вечером, во кафешантане «Сальве», на элегантно отделанных залах шла грандиозная программа. «Всемирно известная труппка жонглеров „10 арабов“! Величайший диковина XX века Стэнс – Загадочно! Непостижимо! Чудовищно! Стэнс – человек-загадка. Поразительные испанские акробаты Инас! Брезина – вила изо парижского театра Фоли-Бержер[61]! Сестры Драфир да остальные номера».

Сестры Драфир, их было трое, метались в соответствии с крохотной сцене, зад которой изображал Версальский вид, равно из волжским акцентом пели:

Пред вами мы, во вкусе птички,

Ловко порхаем здесь,

Толпа нам рукоплещет,

Бомонд на восторге весь.

Исполнив данный куплет, сестры вздрогнули, взялись после рычаги равно по-под усилившийся аккомпанемент рояля грянули ась? кушать силы рефрен:

Мы пор-хаем,

Мы слез далеко не знаем,

Нас знает любой всяк —

И умный, равным образом дурак.

Отчаянный пляс равным образом обворожительные улыбки триумвират Драфир невыгодный произвели никакого образ действий для передовые среда старгородского общества. Круги эти, представленные на кафешантане гласным городской житель думы[62] Чарушниковым не без; двоюродной сестрой, первогильдийным купцом[63] Ангеловым, сидевшим под хмельком вместе с двумя двоюродными сестрами на палевых одеждах, архитектором управы, городовым врачом, тремя помещиками равным образом многими, не в экий мере именитыми, людьми со двоюродными сестрами равным образом лишенный чего них, проводили триумвират Драфир похоронными хлопками да заново предались радостям «семейного парадного ужина от шампанским Мумм (зеленая лента) объединение 0 рубля со персоны».

На столиках на особенных стопочках изо «белого металла бр. Фраже»[64] торчали привлекательные голубые меню, суть которых, наводившее получи купца Ангелова тяжелую пьяную скуку, было обворожительно да крайне в целях молодого человека, парение семнадцати, сидевшего у самой сцены не без; недорогой, беда зрелых планирование двоюродной сестрой. Молодой смертный вновь единожды перечел меню: «Судачки Попьет. Жаркое цыпленок. Малосольный огурец. Суфле-глясе милость Божия Д"Арк. Шампанское Мумм (зеленая лента). Дамам – живые цветы», – сбалансировал на уме одному ему известные деньги равным образом с опаской заказал пища возьми двум персоны. А ранее посредством полчасика плакавшего молодого человека, на котором лавочник Ангелов громогласно опознал переодетого гимназиста, сына бакалейщика Дмитрия Маркеловича, выводил в возврасте прислуга Петр[65], вместе с негодованием бормотавший: «А на происшествие если денег нет, в таком случае на какого хрена дары помоны требовать. Они на карточке малограмотный обозначены. Им ценник особая». Двоюродная сестра, игриво закутавшись на кошечий накидка от черными лапками, шла позади, выбрасывая сиденье так направо, ведь слева равно иронично подергивая плечами. Купец Ангелов мажорно кричал за опозоренному гимназисту: «Двоечник! Второгодник! Папе скажу! Будет тебе бенефис!»

Скука, навеянная выступлением сестер Драфир, исчезла бесследно. На сцену неспешно вышла знаменитая мадемуазель Брезина со бритыми подмышками равным образом небесным личиком. Дива была облачена во страусиный туалет. Она невыгодный пела, невыгодный рассказывала, ни аж никак не танцевала. Она расхаживала за сцене, умильно смотря нате публику, пронзительно вскрикивая равным образом наряду из этим из сим сбивая носком божественной ножки проволочные пенсне помимо стекол от носа партнера – бесцветного усатого господина. Ангелов да городской житель архитектор, выбритый старичок, были без себя.

– Отдай до сей времени – да мало! – кричал Ангелов страшным голосом.

– Бис! Бис! Бис! – надсаживался архитектор.

Гласный городовой думы Чарушников, пронзенный во самое ретивое феей изо Фоли-Бержер, поднялся ради столика и, примерившись, трудно дыша, бросил получай сцену салон серпантину. Развившись исключительно впредь до половины, группа попал на подбородок прелестной дивы. Фея до этих пор вяще заулыбалась. Неподдельное утеха захватило зал. Требовали шампанского. Городской градостроитель плакал. Помещики горячо приглашали городового врача ко себя держи охоту. Оркестр заиграл туш…

В минута наивысшей радости раздались громкие голоса. Оркестр смолк, равно градостроитель – первый, обернувшийся ко входу, первоначально закашлялся, а позже зааплодировал. В залу вошел именитый прожигатель равно бонвиван, уездный глава дворянства[66] Полюня Матвеевич Воробьянинов, ведя лещадь шуршики двух целиком и полностью голых дам. Позади шел околотный надзиратель[67] во шинели равным образом белых перчатках, держа лещадь мышкой разноцветные бебехи, составлявшие, по-видимому, наряды разоблачившихся спутниц Ипполита Матвеевича.

– Не губите, ваше высокоблагородие! – дрожащим голосом говорил околоточный. – По долгу службы…

Голые дамы не без; любопытством смотрели получи окружающих невинными глазами. В зале началось смятенье. Не опора в сам по мнению себе прием безраздельно всего только Ангелов.

– Голубчик! распрягающий коня Матвеевич! – исступленно умилился он. – Орел! Дай ваш покорный слуга тебя поцелую. Оркестр – туш!!!

– По долгу службы, – нечаянно надежно вымолвил околоточный, – невыгодный дозволяют правила!

– Што-с? – спросил Аполит Матвеевич тенором. – Кто ваш брат такой?

– Околоточный страж шестого околотка, Садовой части, Юкин.

– Господин Юкин, – ехидно сказал Ипполитка Матвеевич, – сходите ко полицмейстеру[68] равным образом доложите ему, сколько ваш брат ми надоедали. А в эту пору по мнению долгу службы составьте протокол.

И Ипполитка Матвеевич горделиво проследовал со своими спутницами во особенный кабинет, много неотлагательно ринулись перетревоженный метрдотель, самопроизвольно большак «Сальве» равно целиком одичавший купчишка Ангелов.

Событие это, взволновавшее передовые окружение старгородского общества, окончилось приблизительно же, по образу оканчивались по сию пору подобные события: 05 рублей штрафу равно статеечка во местной либеральной газете «Общественная мысль» по-под осторожным заглавием «Приключения предводителя». Статейка была написана возвышенным слогом равным образом начиналась так:

«В нашем богоспасаемом городе что-нибудь ни событие, то:

– Сенсация!

И, что нарочно, на каждой сенсации замешаны именно:

– Влиятельные лица…»

Статья, на которой упоминались инициалы Ипполита Матвеевича, заканчивалась неизбежным: «Бывали не идет в сравнение времена, однако безвыгодный было подлей»[69] – да была подписана популярным на городе фельетонистом Принцем Датским[70]. В оный но число должностное лицо пользу кого особых поручений рядом градоначальнике позвонил на редакцию и, из устрашающей любезностью, просил господина «Принца Датского» явиться во канцелярию градоначальника ко 0 часам дня ради объяснений. Принц Датский вмиг затосковал равно ранее отнюдь не туман дострочить очередного фельетона об подозрительной затяжке переговоров согласно сдаче городского театра по-под спектакли московского опереточного театра. В назначенное срок венчанный пресса сидел во приемной градоначальника и, смущаясь, думал по части том, как бы он, заикающийся настолько, что-нибудь его неграмотный смогли вернуть здоровье ажно курсы профессора Файнштейна[71], короче выясняться вместе с градоначальником, человеком вспыльчивым да ни плошки неграмотный понимающим во газетной технике. Градоначальник говорил, пренебрежительно врастяжку языкоблудие равно из особенным удовольствием всматриваясь во синеватое лик Принца Датского, тот или иной даром силился проговорить безмерно трудные к него слова: «Ваше высокопревосходительство». Беседа кончилась тем, ась? градоправитель поднялся ради стола равным образом сказал:

– Для вашего спокойствия рекомендую что касается таких вещах вяще далеко не заикаться.

Принц Датский, успевший превзойти ко этому времени слова: «Ваше высокопревосходительство» – зашипел особенно сильно, позволил себя привлечь и, с выворачиваясь навыворот с усилия, вытряхнул изо себя ответ:

– Т-т-то-те-т-так мы а в-в-в-ообще з-аикаюсь!

Остроумие Принца было оценено порядочно дорого. Газета заплатила 000 р. штрафу да по части следующих похождениях Ипполита Матвеевича еще ни плошки малограмотный писала.

Неожиданные образ действий были свойственны Ипполиту Матвеевичу вместе с детства.

Поля Матвеевич Воробьянинов родился во 0875 году на Старгородском уезде на вилла своего отца Матвея Александровича, страстного любителя голубей. Покуда преемник рос, болел детскими болезнями равным образом вырабатывал первые точка зрения получи жизнь, Матюха Александрович гонял длинным бамбуковым шестом голубей, а согласно вечерам, запахнувшись во халат, писал пьеса об разновидностях да привычках любимых птиц. Все крыши усадебных построек были устланы хрупким голубиным пометом. Любимый клинтух Матвея Александровича Фредерик со своей супругой Манькой обитали на отдельной благоустроенной голубятне.

На девятом году жизни мальчика Ипполита определили во подготовительный ранг Старгородской дворянской гимназии, идеже спирт узнал, что, вдобавок красивых да приятных вещей – пенала, скрипящего равным образом пахучего кожаного ранца, переводных картинок да упоительного катания в лаковых перилах гимназической лестницы, поглощать до этих пор единицы, двойки, двойки из плюсом равно тройки не без; двумя минусами. О том, что-то спирт отпустило других мальчиков, Аполит узнал сделано кайфовый миг вступительного экзамена сообразно арифметике. На задание насчёт том, как долго получится яблок, ежели с левого кармана выпростать три яблока, а с правого – девять, уложить их вместе, а позже разобщить для три, Полюня ни плошки невыгодный ответил, поелику что-нибудь постановить этой задачи неграмотный смог. Экзаменатор собрался было вписать Воробьянинову Ипполиту двойку, только батюшка, сидевший из-за столом вообще от прочими экзаменаторами, завздыхал равно сообщил: «Это Матвея Александровича сын, аспидски проворный мальчик». Экзаменатор записал Воробьянинову Ипполиту три, да проворный мальчоня был принят.

В Старгороде были двум гимназии: дворянская равно городская. Воспитанники дворянской гимназии питали традиционную вражду ко питомцам горожанин гимназии. Они называли их «карандашами» равным образом гордились своими фуражками от красным околышем, следовать что, на свою очередь, получили позорное прозвище «баклажан». Не безраздельно «карандаш» принял болезненный бракосочетание с «фонарей» равно «бланшей» через цыпки кровожадных «баклажан». Озлобленные «карандаши» устраивали держи «баклажан»-одиночек облавы равным образом не без; гиканьем обстреливали дворянчиков с дальнобойных рогаток. «Баклажан»-одиночка, тряся ранцем, спасался во проулок да продолжительно вновь сидел на подъезде какого-нибудь дома, лица безграмотный было равным образом потерявший одну калошу. Взятая на полон галоша забрасывалась победителями бери крышу соответственно внутренние резервы высокого дома.

Были снова во Старгороде кадеты, которых гимназисты называли «сапогами», так жили они во двух верстах с города, на своем корпусе, равно вели, объединение мнению «мартыханов»[72], бытие загадочную равно инда легендарную.

Аполит завидовал кадетам, их голубым погончикам вместе с наляпанным объединение трафарету желтым александровским вензелем, их бляхам со накладными орлами; но, лишенный, в соответствии с воле отца, внутренние резервы нахватать развитие воина, сидел на гимназии, получал тройки от двумя минусами да пускался получай самые неслыханные предприятия.

В третьем классе распрягающий коня остался получай дальнейший год. Как-то, предварительно самыми экзаменами, умереть и никак не встать период крупный перемены три гимназиста забрались во актовый зальце равным образом продолжительно лазили там, вместе с восторгом осматривая стол, выстланный сверкающим зеленым сукном, тяжелые малиновые портьеры вместе с бамбошками равно кадки со пальмами. Гимназист Савицкий, знаменитый во гимназических кругах сорвиголова, светло плюнул во вазон вместе с фикусом. Поля равным образом беспристрастный ученик Пыхтеев-Какуев[73] только-только никак не умерли через смеха.

– А фикус твоя милость можешь поднять? – от почтением спросил Ипполит.

– Ого! – ответил «силач» Савицкий.

– А ну, подыми!

Савицкий не долго думая а начал робить надо фикусом.

– Не подымешь! – шептали Аполит от Пыхтеевым-Какуевым. Савицкий из красной мордочкой равно взмокшими нахохленными волосами продолжал возиться у фикуса.

Вдруг стряслось самое ужасное: Савицкий оторвался через фикуса да спиною налетел возьми колонну красного дерева от золотыми ложбинками, в которой стоял мраморной изображение Александра I, Благословенного. Бюст зашатался, слепые зенки царя укорительно посмотрели для притихших раз-раз гимназистов, да Благословенный, постояв помедли подина домиком на сороковуха отлично градусов, по образу самоубийца на реку, кинулся головой вниз. Падение императора, хоть бы равным образом заглушенное лежавшим нате полу кавказским ковром, имело роковые последствия. От лица царя отделился блистательный равно как рафинад кусок, на котором гимназисты от ужасом узнали нос. Холодея с ужаса, товарищи подняли акролиф равным образом поставили его получи прошлое место. Первым убежал Пыхтеев-Какуев.

– Что ж сегодня будет, Воробьянинов? – спросил Савицкий.

– Это малограмотный аз многогрешный разбил, – памяти ответил Ипполит.

Он покинул актовый зальце вторым. Оставшись один, Савицкий, отнюдь не надеясь ни бери что, пытался поместить нюхалка бери старое место. Нос невыгодный приставал. Тогда Савицкий сделай так на уборную да утопил украшение лица во дыре.

Во период греческого на беспристрастный группа вошел патрон Сизик. Сизик ес заметина греку держаться получи месте равно произнес ту а самую речь, которую симпатия всего аюшки? произносил до очереди во пяти старших классах. У директора отнюдь не было зубов.

– Гошпода, – заявил он, – кто такой ражбил бюшт гошударя во актовом жале?

Класс молчал.

– Пожор! – рявкнул директор, обрызгивая слюною «зубрил», сидящих бери передних партах.

«Зубрилы» покорно смотрели во лупилки Сизика. Взгляд их выражал горькое сокрушение что касается том, что-нибудь они никак не знают имени преступника.

– Пожор! – повторил директор. – Имейте на виду, гошпода, што ешли на чечении чашечка повинный далеко не шожнаеча, вешь клаш полноте оштавлен получай второстепенный год. Те же, которые шидят следующий год, будут ишключены.

Третий род неграмотный знал, который Сизик говорил насчёт томище но самом вот всех классах, да того его трепотня вызвали ужас.

Конец урока прошел во полном смятении. Грека сам черт далеко не слушал. распрягающий коня смотрел сверху Савицкого.

– Сизик врет, – говорил Савицкий грустно, – пугает. Нельзя всех отбросить держи второстепенный год.

Пыхтеев-Какуев плакал, положив голову в парту.

– А мы-то вслед что? – кричали «зубрилы», лояльно смотря получай грека.

– Ну, дети, дети, дети! – взывал грек.

Но перепуг всего лишь увеличивалась. Плакал еще далеко не единолично Пыхтеев-Какуев. Доведенные поперед отчаяния «зубрилы» рыдали. Звонок, возвестивший ликвидация урока, прозвучал внутри взрывов всеобщего отчаяния.

«Зубрила» Мурзик прочел молитву затем маневры «Благодарим тя создателю», икая с горя.

После урока Савицкий, невыгодный добившись никакого толку через заплаканного Пыхтеева-Какуева, сделай так ловить Ипполита, же Ипполита нигде никак не было.

На остальной будень Савицкий был исключен изо гимназии. Пыхтеев-Какуев получил тройку «из поведения со предупреждением равно вызовом родителей». Родитель, мелкопоместный владетель, приехал получи и распишись бегунках[74], запряженных неподкованной лошадкой, и, потом разговора от директором, утащил сына во шинельную, идеже равным образом отодрал его самым зверским образом во присутствии низы любопытных изо старших классов. Рев маленького Пыхтеева-Какуева был слышен хоть из-за горожанин чертой.

Полюся продолжал учиться. Гимназические его годы сопровождали обычные перипетии равным образом вещи. В гимназию дьявол приезжал на фаэтоне из фонарями равным образом толстым кучером, тот или иной величал его сообразно имени да отчеству. Липки равным образом резинки водились у него самые соль земли равным образом дорогие. Играл спирт во внешность издревле счастливо, оттого почто перья покупали ему целыми коробками да не без; таким резервом некто был в состоянии делать ход вплоть до бесконечности, беря противников «на выдержку». Завтракать симпатия ездил домой. Это вызывало зависть, равным образом спирт сим гордился. В пятом классе дьявол сделано говорил, чуть врастяжку слова, сколько безграмотный помешало ему сызнова разоряться получи другой год. В шестом классе была выкурена первая папироса. Зима прошла во гимназических балах, идеже Ипполит, показывая белую шелковую подкладку мундира, вертелся во мазурке равно пил на гардеробной ром. В седьмом классе его мучили квадратные уравнения, «чертова лестница» (объем пирамиды), четырехугольник скоростей да «Метаморфозы» Овидия. А во восьмом классе некто узнал «Логику», «Христианские нравоучения» равным образом легкую венерическую болезнь.

Отец его что есть мочи одряхлел. Длинный бамбуковый герлыга еще дрожал во его руках, а пьеса касательно свойствах голубиной породы еще перевалило вслед середину. Божий человек Александрович умер, приблизительно его равно отнюдь не закончив, равным образом Полюся Матвеевич, помимо шестнадцати голубиных стай, совсем иссохшего равно ставшего похожим получи и распишись попугая Фредерика, получил двадцать тысяч годового дохода равно огромное, плохо поставленное хозяйство.

Начало самостоятельной жизни молодожен Воробьянинов ознаменовал классически организованным кутежом от пьяной стрельбой до голубям равно облавой держи деревенских девок. Образование свое возлюбленный считал законченным. Он далеко не сделай так ни во университет, ни получи и распишись государственную службу. От военной его избавила шаболда склонность здоровья, поразительная на таком цветущем получи видимость человеке. Он эдак да остался неслужащим дворянином, полезный рыбкой себя держи уме, неверным женихом да волокитой по части натуре. Он переустроил отцовский дом во Старгороде нате нестандартный лад, завел камердинера от баками, трех лакеев, повара-француза, шедевром которого было филей изо налима «Вам-Блям», равным образом больший штаты кухонной прислуги.

Глава VI

Продолжение предыдущей

Благотворительные базары во Старгороде отличались большущий пышностью равно изобретательностью, которую наперерыв проявляли дамы избранного старгородского общества. Базары сии устраивались ведь на виде московского трактира, так возьми манер кавказского аула, идеже черкешенки от двойными подбородками да во корсетах торговали во пользу приютских детей шампанским «Аи» соответственно цене, безвыгодный слыханной инда для таких заоблачных высотах.

На одном изо сих базаров распрягающий коня Матвеевич, галерея почти вывеской: «Настоящи кавказски духан. Нормальни кавказски удовольсти», – познакомился со женой нового окружного прокурора – Еленой Станиславовной Боур. Прокурор был стар, да супружница его, сообразно уверению секретаря суда, —

…сама детство волнующая,

Сама весна жизни ликующая,

К поцелуям зовущая,

Вся такая воздушная.

Секретарь свида грешил стишками.

«Зовущая ко поцелуям» сияющая Станиславовна имела в голове черную бархатную тарелочку вместе с шелковой розеткой цветов французского национального флага, что-то приходится было придуриваться совершенный убор новожен черкесской девицы. На плече воздушная прокурорша держала картонный кувшин, фанерованный шафрановый бумагой, изо которого торчало горло шампанской бутылки.

– Разришиты стаканчик шампански! – сказал Аполит Матвеевич галантно.

Прокурорша приветливо улыбнулась равным образом спустила не без; плеча кувшин. распрягающий коня Матвеевич, задержав дыхание, смотрел возьми ее голые парафиновые руки, через пень-колоду открывающие бутылку. Он выпил частный бокал, по образу воду, отнюдь не почувствовав аж вкуса. Голые грабли Елены Станиславовны смешали до этого времени его мысли. Он вынул с жилетного кармана сторублевый билет, положил его для кайма скалы изо бурого папье-маше и, гулко сопя, отошел. Прокурорша улыбнулась до текущий поры нежней, потащила кредитку ко себя равно молвила музыкальным голосом:

– Бедные ребятня отнюдь не забудут вашей щедрости.

распрягающий коня Матвеевич издалеча прижал цыпки для сиськи равно поклонился получи общий аршин глубже, нежели кланялся обычно. Разогнувшись, Поля Матвеевич понял, что такое? сверх прокурорши ему невыгодный обретаться равным образом попросил секретаря свида увидеть его новому прокурору. Прокурор был похож получай умную обезьяну. Прохаживаясь не без; Ипполитом Матвеевичем в обществе замком Тамары да сидевшим в кресле равно державшим во клюве кружку к пожертвований чучелом орла, обвинитель Боур бегло чесал у себя после ухом равно рассказывал последние петербургские новости.

С Еленой Станиславовной Воробьянинову во оный приём довелось говорить снова порядочно присест сообразно поводу бедственного положения приютских детей равно живописности старгородского парка.

На вытекающий с утра до ночи распрягающий коня Матвеевич подкатил для подъезду Боуров в злейших во мире лошадях, провел получас во приятнейшей беседе в рассуждении бедственном положении приютских детей, а сейчас после месяцочек госсек свида тайный шепнул во мохнатое слух следователя до важнейшим делам, ась? обвинитель «кажется стал бодаться», бери ась? коронер вместе с усмешкой ответил: «Це дило венчание розжуваты» – равно рассказал весть интересное дело, слушавшееся во городе Орле да окончившееся оправданием мужа, убившего изменницу жену.

Во во всех отношениях городе дамочки заливались по-соловьиному. Мужья завидовали удачливости Воробьянинова. Постники, трезвенники равно идеалисты забрасывали прокурора анонимными письмами. Прокурор читал их получай заседаниях суда, юрко равно бойко чеша ради ухом. С Воробьяниновым некто был любезнее прежнего. Положение его было безвыходным – симпатия ожидал задолго перевода во столицу равно безвыгодный был в силах обесценивать своей карьеры пошлым убийством любовника жены.

Но Полюся Матвеевич позволил себя совершенную бестактность. Он велел выкрасить личный бригада во мел цветик равным образом прокатился на нем совокупно вместе с угоревшей ото любви прокуроршей по мнению Большой Пушкинской улице. Напрасно Олёна Станиславовна прикрывала мраморное образина вуалеткой, расшитой черными птичками, – ее целое узнали. Город на страхе содрогнулся, так текущий интимный нарушение безграмотный оказал нате прокурора никакого действия. Отчаявшиеся постники, трезвенники равным образом идеалисты стали бомбардировать анонимками само контора юстиции. Товарищ министра был поражен трусостью окружного прокурора[75]. Все ждали дуэли. Но прокурор, старым порядком через оружейный магазин, катил каждое утро для зданию судебных установлений, от грустью поглядывая для фигуру Фемиды, державшей весы, на одной чашке которых возлюбленный явственно видел себя санкт-петербургским прокурором, а на второй – розового да наглого Воробьянинова.

Все кончилось целиком и полностью неожиданно: Полюся Матвеевич увез прокуроршу на Париж, а прокурора перевели во Сызрань. В Сызрани обвинитель прожил долго, заслал единица восемьсот получи и распишись каторгу равно на конце концов умер.

Ипполитка Матвеевич со своей подругой приехал на город на берегах Сены осенью. город на берегах Сены готовился для всемирной выставке. Еще незаконченная минарет Эйфеля[76], похожая бери сумасшедшую табуретку, вызывала жуть идеалистов, постников равным образом трезвенников богоспасаемого города Парижа. Вечером, на отеле, Ипполиту Матвеевичу показали самого Эйфеля – господина среднего роста из бородкой «буланже»[77] цвета соли да перцу, на рогатом пенсне. Из-за него произошла ссора, еще безграмотный первая, впрочем, посередь Ипполитом Матвеевичем да его любовницей. Напичканная сведениями, полученными ею ото соседа сообразно купе, молодого французского инженера, Алёна Станиславовна как вместе с неба свалился заявила, аюшки? преклоняется пизда смелыми дерзаниями господина Эйфеля.

– Обвалится сия дылда получи и распишись твоего Эйфелева, – приближённо ответил распрягающий коня Матвеевич. – Я б такому дураку пусть даже конюшни малограмотный дал строить.

И середь двух русских возник тяжкий спор, кончившийся тем, почто Поля Матвеевич во сердцах купил молодого рослого сенбернара, доводившего Елену Станиславовну по притворной истерики равно прогрызшего ее новую ротонду[78], обшитую черным стеклярусом.

В пахнущем москательной лавкой Париже молодой семя веселились: шатались в области кабачкам, ели пьяные вишни, бывали получи спектаклях «Французской комедии»[79], пили черняга с самовара, сознательно выписанного Ипполитом Матвеевичем изо России, ради что-нибудь равно получили ото отельной прислуги кличку «молодоженов от машиной»; неуспешно съездили получи рулетку, же безграмотный говорили сделано сильнее ни об бедственном положении приютских детей, ни что касается живописности старгородского парка, вследствие чего который устремление неощутительно пропала равно осталась манера ко бездельной веселой жизни вдвоем. светлая Станиславовна сходила как-то для известной гадалке, госпожа мол Сюри, равно вернулась оттудова очень взволнованной.

– Нет, твоя милость хоть умри обязан для ней сходить. Она ми целое рассказала. Это удивительно, – твердила избранная Станиславовна.

Но Полюня Матвеевич, проигравший вчерашнего дня на безик семьсот франков заезжему россиянину[80], лишь только посмотрел сверху домашние кофейные не без; черными лампасами панталончики равным образом сверх ожидания сказал:

– Едем, милая, домой. Давно пора.

Старгород был завален снегом.[81] Тяжелые обозы медленно проходили согласно Большой Пушкинской. Обледенелые деревья Александровского бульвара были абонированы галками. Галки картавили крайне возбужденно, что-то напоминало годичные собрания «Общества приказчиков-евреев». Снежные звезды, крестики да остальные морозные знаки отличий черепашьим ходом садились получай шнобель Ипполита Матвеевича. Ветра отнюдь не было. С вокзала Аполит Матвеевич ехал для низких санках, кое-как поглядывая получи городские достопримечательности: получи и распишись новое пристройка биржи, сооруженное усердием старгородских купцов во ассиро-вавилонском стиле, нате каланчу Пушкинской части от висевшими получи ней двумя большими круглыми бомбами, которые указывали для пал средней величины[82], пробудившийся во районе.

– Кто горит, Михайла? – спросил Ипполитка Матвеевич кучера.

– Балагуровы горят. Вторые сутки.

Не проехали да двух кварталов, как бы натолкнулись нате небольшую толпу народа, сиротливо стоявшую в пику балагуровского дома. Из открытых окон второго этажа с расстановкой выходил дым. Внезапно на окне появился пожарнохозяйственный равным образом как черепаха прокричал вниз:

– Ваня! Дай-ка французскую лестницу.

Снег продолжал летать. Внизу пустое место малограмотный отзывался. Пожарный во сомнение постоял у окна, зевнул равным образом безразлично скрылся во дыму.

– Так спирт да пяточек суток блистать будет, – зло сказал Аполит Матвеевич. – Тоже… Париж.

С Еленой Станиславовной Воробьянинов разошелся аспидски мирно. Продолжал навещать у нее, ежемесячно посылал ей во конверте 000 рублей равно нимало отнюдь не обижался, в отдельных случаях заставал у нее молодых офицеров, соответственно большей части бойких равно балдеж воспитанных.

Полюся Матвеевич продолжал пробывать во своем особняке держи Денисовской улице, ведя легкую холостую жизнь. Он аспидски заботился что касается своей наружности и, морщась ото боли, выдирал стальным пинцетом высовывающиеся изо ноздри волоски; посещал первые представления на городском театре равно одно период таково пристрастился для опере, зачем подружился со баритоном Абрамовым равно прошел не без; ним арию Жермена изо «Травиаты» – «Ты забыл бок желанный свой, бросил твоя милость Прованс родной». Когда приступили для разучиванию арии Риголетто: «Куртизаны, исчадия порока, насмеялись потребно мной ваш брат жестоко», – саксгорн от негодованием заметил, что такое? Полюся Матвеевич живет не без; его женой, колоратурным сопрано. Последовавшая по времени явление была ужасна. Возмущенный по глубины души верхний бас сорвал вместе с Воробьянинова 060 рублей равным образом покатил во Казань.

Скабрезные приключения Ипполита Матвеевича, а во особенности бойня на клубе благородного собрания присяжного поверенного Мурузи закрепили вслед ним репутацию демонического человека.

Даже во 0905 году, принесшем теребление равным образом тревогу, Ипполита Матвеевича малограмотный покинула природная оживленность равно верованье во твердые традиции российской государственности. К тому но на имении Ипполита Матвеевича по сию пору выздороветь тихо, ежели далеко не пересчитывать сожжения нескольких стогов сена. Графа Витте, заключившего Портсмутский мир[83], распрягающий коня Матвеевич под запал назвал предателем, да подробнее соответственно этому поводу где-то равным образом отнюдь не высказался.

Новые годы невыгодный переменили жизни Ипполита Матвеевича. Он не раз бывал на Петербурге да Москве, любил развесить уши цыган, делая близ этом тонкие различия в обществе петербургскими равным образом московскими, посещал гимназических товарищей, служивших кто именно за министерству внутренних дел, а который равно объединение финансовой части.

Жизнь проходила потешно да быстро. На Ипполита Матвеевича поуже никак не охотились предприимчивые родоначальницы. Все считали его безнравственным холостяком. И вдруг, на 0911 году, Воробьянинов женился получай дочери соседа – состоятельного помещика Петухова[84]. Произошло сие по прошествии того, что высшей пробы холостяк, наехав однова на имение, увидел, аюшки? обстоятельства его пошатнулись равно что такое? сверх выгодной женитьбы исправить их невозможно. Наибольшее вено дозволительно было заразиться вслед за Мари Петуховой, долговязым равно кротким скелетом. Два месяца распрягающий коня Матвеевич складывал для подножию кроткого скелета белые розы, а для беспристрастный ес предложение, женился равно был избран уездным предводителем дворянства.

– Ну, на правах твой скелетик?[85] – легко спрашивала Лена Станиславовна, у которой Полюня Матвеевич впоследствии женитьбы стал вращаться чаще прежнего.

Ипполитка Матвеевич припеваючи ощеривался, заливаясь смехом.

– Нет, честное слово, возлюбленная архи милая, а до самого что такое? наивна… А Клавдюня Ивановна!.. Ты знаешь, симпатия называет меня Эполет. Ей кажется, аюшки? где-то произносят на Париже. Замечательно.

С годами дни Ипполита Матвеевича броско менялась. Он спозаранку равно изысканно поседел. У него появились маленькие привычки. Просыпаясь согласно утрам, спирт говорил себе: «Гутен морген» или — или «Бонжур». Его одолевали детские страсти. Он начал комплектовать земские марки, ухлопал бери сие взрослые деньги, лихо оказался владельцем лучшей коллекции во России да завел оживленную переписку от англичанином Энфильдом, обладавшим самой полной коллекцией русских земских марок. Превосходство англичанина во области коллекционирования марок подобного рода усильно волновало Ипполита Матвеевича. Положение предводителя да взрослые своя рука помогли ему на деле одоления коварного врага изо Глазго. Полюня Матвеевич подбил председателя земской управы держи часть новых марок Старгородского губернского земства[86], в чем дело? сейчас никак не было парение десять. Председатель управы, хохотливый старик, задействованный Ипполитом Матвеевичем на сущность дела, продолжительно хохотал да согласился бери речь Воробьянинова. Новые марки были выпущены во количестве двух экземпляров равно включены во библиография ради 0912 год. Клише Воробьянинов собственноручно разбил молотком. Через три месяца Аполит Матвеевич получил через Энфильда учтивое письмо, на котором джентльмен просил изменить ему одну изо сих редчайших марок по мнению цене, какую хорош приятно прописать мистеру Воробьянинову.

От радости для глазах у мистера Воробьянинова даже если выступили слезы. Он неотлагательно сел составлять ответное письмецо мистеру Энфильду. В письме симпатия написал латинскими буквами: «Nacosia – vicousi!».

После сего деловая логичность вместе с мистером Энфильдом навеки прекратилась да удовлетворенная любовь Ипполита Матвеевича ко маркам куда ослабела.

К этому времени Ипполита Матвеевича стали просить бонвиваном. Да дьявол равным образом во самом деле любил недурственно пожить. Жил он, ко удивлению тещи, доходами через имения своей жены. Клавдюня Ивановна однова пусть даже пыталась доверить вместе с ним своими взглядами получи долгоденствие да круг обязанностей примерного мужа, а муж сестры резко затрясся, сбросил бери секс сахарницу равно крикнул:

– Замечательно! Меня учат жить! Это легко замечательно!

Сейчас а вслед за следовать сим кипучий муж дочери укатил во Москву получи банкет, заведенный охотничьим клубом на девичий цвет умерщвления известным охотником г. Шарабариным двухтысячного, со времени основные положения клуба, волка.

Столы были расставлены во виде полумесяца. Посредине стола, бери сахарной скатерти, посреди поросят, заливных равно вспотевших графинчиков вместе с водками да коньяками лежала шкурка юбиляра. Г. Шарабарин, клюнувший ранее из утра равно потрясенный магнием бесчисленных фотографов, стоял, чудовищно поглядывая по части сторонам, равным образом слушал речи.

Ипполиту Матвеевичу дисфемизм было предоставлено поздно, эпизодически некто сделано пространно развеселился. Он бурно накинул нате себя шкуру волка и, позабыв насчёт семейных делах, нарядно сказал:

– Милостивые государи, господа руки-ноги охотничьего клуба! Позвольте вы поприветствовать с имени старгородских любителей ружейной охоты со таким знаменательным событием. Очень, жуть славно быть свидетелем таких почтенных любителей ружейной охоты, на правах правитель Шарабарин, которые, держась из-за руки, идут ко достижению вечных идеалов! Очень, беда приятно!

Сказав настоящий спич, Поля Матвеевич сбросил получи секс юбилейную шкуру, поставил нате нее сопротивляющегося господина Шарабарина равным образом трижды со ним расцеловался.

В таковой близкий наталкивание распрягающий коня Матвеевич пробыл во Москве двум недели да вернулся бескручинный да злой. Теща дулась. И Полюня Матвеевич во пику ей совершил поступок, кой дал такую обильную пищу злоязычию Принца Датского.

Был 0913 год. Двадцатый эра расцветал.

Французский воздухоплаватель Бренденжон мол Мулинэ совершил собственный знатный тяга с Парижа во Варшаву[87] в награда Помери[88]. Дамы во корзинных шляпах со зонтиками равным образом гимназисты старших классов встретили «победителя воздуха» восторженными истериками. «Победитель воздуха», вопреки получи и распишись перенесенные испытания, чувствовал себя кончено молодецки да подолгу пил шампанское[89].

Жизнь била ключом. «Уродонал Шателена», во вкусе вещали гигантские объявления, в один миг придавал почкам их первоначальную непосредственность равным образом непорочную чистоту. Во всех газетах ежедень печатался подбадривающий призывание анонимного варшавского благодетеля:

Измученные гонореей!

Выслушайте меня!

Измученные читатели алчно внимали словам благодетеля, наскоком выписывали патентованное оружие равно получали хроническую форму болезни.

На Александровском вокзале на Москве сбор курсисток, носильщиков да членов общества «Свободной эстетики» встречала вернувшегося с Полинезии поэта К. Д. Бальмонта.[90] Толстощекая девка первая кинула во трубадура из козлиной бородкой мокрую розу. Поэта осыпали цветами весны – ландышами. Началась первая приветственная речь.

– Дорогой Константин, семь полет твоя милость отнюдь не был во Москве…

После речей для трубадуру прорвался освирепевший фанат и, передавая букетик поэту, сказал долбивший хорошо экспромт:

Из-за туч

Солнца поток

Гений твой.

Ты могуч,

Ты певуч,

Ты живой.

Вечером во обществе «Свободной эстетики» триумф чествования поэта было омрачено выступлением неофутуриста Маяковского, допытывавшегося у прославленного барда, «не удивляет ли его то, ась? всегда приветствия исходят ото лиц, ему по соседству знакомых»[91]. Шиканье равно свистки покрыли спич неофутуриста.

Двадцатый эра расцветал.

Два молодых человека – двадцатилетний магнат Гейсмар да ибн видного чиновника министерства иностранных дел Долматов – познакомились на иллюзионе из женой прапорщика запаса Марианной Тиме равным образом убили ее, дай тебе ограбить.[92]

В синематографах, возьми морщинистых экранах, шла сильная случай во 0 частях изо русской жизни «Княгиня Бутырская»[93], сообщение мировых событий «Эклер-журнал»[94] да комическая «Талантливый полицейский» со участием Поксона[95] (гомерический хохот).

Из Спасских ворот Кремля выходил получи и распишись Красную зона крестный ход, равно протодиакон Розов, десятипудовый верзила[96], читал устрашающим голосом августейший манифест.

В старгородской газете «Ведомости градоначальства» появился весёлый стишок, неотчуждаемый перу местного цензора Плаксина:

Скажи, дорогая мамаша,

Какой об эту пору неприсутственный у нас,

В блестящем мундире папаша,

Не ходит братик Митенька на класс?

Брат Митенька далеко не ходил во комната по части случаю трехсотлетия на хазе Романовых[97]. И папаши – в самом деле на блестящих мундирах равным образом просторных треуголках – катили нате пролетках для стрельбищному полю, в котором назначен был защита частей гарнизона, кадетского корпуса да казенных гимназий.

На джутовой фабрике равным образом на железнодорожных мастерских рабочим раздавали билеты бери романовские гуляния во саду трезвости, а вечерком небольшую толику штатских выхватили с толпы гуляющих двух рабочих да отвезли получи извозчиках на жандармское управление. Это отнюдь не сделало никакого шума, гулянье продолжалось, равно снова вдали вслед за норд во темном небе блистал, сокращался и, раздуваемый ветром, снова-здорово пылал фейерверочный высочайший вензель.

В сие самое времена трудящийся Мнухин, держа на руке пакетик равно чувствуя себя несвободно, стоял прежде столом жандармского ротмистра Аугуста. Ротмистр был краток:

– Прокламации тебе который дал?

– Никто неграмотный давал.

– А они откуда родом ж взялись?

– Не знаю.

И неудовлетворительно стражника увели Мнухина путем сполна город, мимо канатного депо, водопроводной башни, кладбища, от пустыри – во тюрьму. Мнухин шел широким шагом, кое-где испытующе поглядывая в кувыркавшийся фейерверк, тот или другой был виден всю дорогу. Когда стражники, сдав арестованного, возвращались назад, фейерверка сделано никак не было, равно на полной темноте сквернословила загулявшая бабенка.[98]

В эту а нокаут распрягающий коня Матвеевич, через которого покамест обдавало духами, переваривал с помпой ужин, сидя сверху балконе своего особняка. Ему было только лишь 08 лет. Тело дьявол имел чистое, полное равно доброкачественное. Зубы постоянно были в месте. В голове, как бы под стол пешком ходит в чреве матери, покладисто шевелился парной армянский анекдот. Жизнь казалась ему прекрасной. Теща была побеждена, денег было много, бери наступающий годок симпатия замышлял новое поездка вслед за границу.

Но никак не знал Аполит Матвеевич, что-то при помощи год, на мае, умрет его жена, а на июле возникнет кампания не без; Германией. Он считал, зачем для пятидесяти годам короче губернским предводителем, неграмотный предвидя того, зачем во 08-м году его выгонят с собственного в родных местах да он, привыкший для удобному да сытому безделью, покинет померкнувший Старгород, ради во товаро-пассажирском поезде струить домашние воды камо штифты глядят.

Поля Матвеевич, сидя возьми балконе, видел во своем воображении мелкую зыбь остендского взморья, графитные кровли Парижа, безграмотный политура да блистание медных кнопок международных вагонов, а никак не воображал себя Полюня Матвеевич (а буде бы равным образом воображал, ведь совершенно эквивалентно невыгодный понял бы) хлебных очередей, замерзшей постели, масляного каганца, сыпно-тифозного бреда равным образом лозунга «Сделал свое занятие – равным образом уходи» во канцелярии загса уездного города N.

Не знал распрягающий коня Матвеевич, сидя возьми балконе, равным образом того, что-то чрез четырнадцать полет вновь крепким мужчиной спирт вернется взад на Старгород равным образом вновь войдет во те самые ворота, по-над которыми некто безотлагательно сидит, войдет чужим человеком, с целью сыскивать мечта своей тещи, с большого ума упрятанный ею во гамбсовский стул, получай котором ему эдак покойно неотложно трудиться и, смотря сверху краснеющий поток от горящим во центре императорским гербом, фантазировать касательно том, как бы прекрасна жизнь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава VII

Великий пройдоха

В половине двенадцатого от северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, на Старгород вошел новобракосочетавшийся засранец планирование двадцати восьми. За ним бежал беспризорный.

– Дядя! – потешно кричал он. – Дай цифра копеек!

Молодой индивидуальность вынул с кармана налитое яблоко[99] равным образом подал его беспризорному, хотя оный безвыгодный отставал. Тогда пехотинец остановился, с насмешкой посмотрел получи и распишись мальчика равным образом воскликнул:

– Может быть, тебе подать снова отпирка ото квартиры, идеже деньга лежат?

Зарвавшийся заброшенный понял всю неосновательность своих претензий равным образом неукоснительно отстал.

Молодой смертный солгал: у него отнюдь не было ни денег, ни квартиры, идеже они могли бы лежать, ни ключа, которым дозволительно было бы эту квартиру отпереть. У него отнюдь не было инда пальто. В городок молоденький лицо вошел на зеленом, узком, во талию, костюме. Его могучая шеища была небольшую толику присест обернута старым шерстяным шарфом, уходим были во лаковых штиблетах из замшевым верхами апельсинного цвета. Носков подо штиблетами отнюдь не было.[100] В руке новобракосочетавшийся засранец держал астролябию.[101]

«О, Баядерка, ти-ри-рим, ти-ри-ра!»[102] – запел он, идучи ко привозному рынку.

Тут в целях него нашлось несть дела. Он втиснулся на шеренгу продавцов, торговавших сверху развале, выставил первым долгом астролябию равным образом серьезным голосом стал кричать:

– Кому астролябию?! Дешево продается астролябия!! Для делегаций равно женотделов[103] скидка!

Неожиданное меморандум долгое сезон далеко не рождало спроса. Делегации домашних хозяек хлеще интересовались дефицитными товарами да толпились у мануфактурных палаток. Мимо продавца астролябии еще двушник раза прошел посредник Старгуброзыска.[104] Но в такой мере по образу астролябия ни на экой мере далеко не походила держи украденную в канун с канцелярии Маслоцентра[105] пишущую машинку, посредник перестал магнетизировать молодого человека глазами да ушел.

К обеду астролябия была продана интеллигентному слесарю[106] из-за три рубля.

– Сама меряет, – сказал зеленый человек, передавая астролябию покупателю, – было бы что-то мерять.

Освободившись ото хитрого инструмента, в кураже ранний смертный пообедал во столовой «Уголок вкуса» равно поезжай подвергать осмотру город. Он прошел Советскую улицу, вышел бери Красноармейскую (бывшая Большая Пушкинская), пересек Кооперативную да опять-таки очутился получи и распишись Советской. Но сие была уж неграмотный та Советская, которую симпатия прошел, – во городе было двум Советских улицы. Немало подивившись этому обстоятельству, новожен душа очутился в улице Ленских событий[107] (бывшей Денисовской). Подле красивого двухэтажного особняка № 28 от вывеской «СССР, РСФСР. 0-й хижина социального обеспечения Старгубстраха» несовершеннолетний единица остановился, чтоб закурить у дворника, кой сидел бери каменной скамеечке около воротах.

– А что, отец, – спросил новобракосочетавшийся человек, затянувшись, – невесты у вы на городе есть?

Старик дворовой далеко не безграмотный удивился.

– Кому да кобыла невеста, – ответил он, охоче ввязываясь на разговор.

– Больше вопросов безвыгодный имею, – памяти проговорил ранний человек.

И безотлагательно но задал новоявленный вопрос:

– В таком доме, безусловно не принимая во внимание невест?

– Наших невест, – возразил дворник, – издревле получи и распишись томик свете вместе с фонарями ищут. У нас тутовник государственная богадельня, старухи живут бери полном пенсионе.

– Понимаю. Это которые покамест до самого исторического материализма родились?

– Уж сие верно. Когда родились, тут-то равно родились.

– А на этом доме в чем дело? было накануне исторического материализма?

– Когда было?

– Да тогда, около старом режиме?

– А около старом режиме медведь муж жил.

– Буржуй?

– Сам твоя милость буржуй! Он безграмотный богач был. Предводитель дворянства.

– Пролетарий, значит?

– Сам твоя милость пролетарий! Сказано тебе – предводитель.

Разговор со умным дворником, погано разбиравшимся на классовой структуре общества, продолжался бы до этих пор Всевышний знает как времени, коли бы ранний смертный далеко не взялся ради деяние решительно.

– Вот что, дедушка, – молвил он, – на ять бы причина выпить.

– Ну, угости.

На часы что другой исчезли, а при случае вернулись назад, стеклоочиститель был сделано вернейшим другом молодого человека.

– Так ваш покорнейший слуга у тебя переночую, – говорил он.

– По ми возьми хоть всю общежитие живи, присест благонравный человек.

Добившись что-то около души своей цели, гостек скоро спустился во дворницкую, снял апельсиновые штиблеты равным образом растянулся возьми скамейке, обдумывая карта действий для завтра.

Звали молодого человека – Остап Бендер. Из своей биографии симпатия заурядно сообщал всего только одну подробность: «Мой папа, – говорил он, – был турецко-подданный[108]». Сын турецко-подданного следовать свою дни переменил бесчисленно занятий. Живость характера, мешавшая ему рукоположить себя какому-нибудь одному делу, безостановочно мошенник его во неравные и концы в воду страны да в настоящее время привела во Старгород не принимая во внимание носков, кроме ключа, помимо квартиры да сверх денег.

Лежа во теплой по вонючести дворницкой, Остап Бендер отшлифовывал во мыслях банан возможных варианта своей карьеры.

Можно было сделаться многоженцем равным образом ничтоже сумняшеся раздавливать изо города на город, таская вслед лицом новоизобретённый бездарь из захваченными у дежурной жены ценными вещами.

А дозволяется было до данный поры будущие времена но податься во Стардеткомиссию[109] равным образом вменить в обязанность им ухватить сверху себя рассылка до этих пор безвыгодный написанной, да талантливо задуманной картины «Большевики пишут цедулка Чемберлену[110]», до популярной картине художника Репина – «Запорожцы пишут записка султану».[111] В случав удачи нынешний проект был в силах бы приходить рублей четыреста.

Оба варианта были задуманы Остапом кайфовый эпоха его последнего пребывания на Москве. Вариант не без; многоженством родился подина влиянием вычитанного на вечерней газете судебного отчета, идеже определенно указывалось, что-то один полигамист получил токмо банан лета минуя строгой изоляции.[112] Вариант № 2 родился на голове Бендера, когда-когда возлюбленный по мнению контрамарке обозревал выставку АХРР.[113]

Однако что один варианта имели домашние недостатки. Начать карьеру многоженца минуя дивного, серого на яблоках, костюма было невозможно. К тому а нужно было у кого есть ежели и бы десяток рублей к представительства равным образом обольщения. Можно было, конечно, ожениться да во походном зеленом костюме,[114] в силу того что аюшки? мужская дух равно краса Бендера были целиком и полностью неотразимы с целью провинциальных Маргарит для выданье, же сие было бы, в духе говорил Остап: «Низкий сорт. Не чистая работа». С картиной равно как никак не однако обстояло гладко. Могли увидеть друг друга окончательно технические затруднения. Удобно ли полноте чертить т. Калинина во папахе равно белой бурке, а т. Чичерина[115] – голым по части пояс. В случае почему можно, конечно, помыслить всех персонажей картины на обычных костюмах, только сие уж далеко не то.

– Не короче того эффекта! – произнес Остап вслух.

Тут дьявол заметил, что-то подметальщик ранее века касательно чем-то рьяно говорит. Оказывается, дворня предался воспоминаниям в рассуждении бывшем владельце дома.

– Полицмейстер ему почтение отдавал… Приходишь ко нему, ну буду говорить, возьми Новый годик со поздравлением – трешку дает… На Пасху, пусть буду говорить, – уже трешку. Да, положим, во сутки ангела ихнего поздравляешь… Ну, гляди одних поздравительных после бадняк рублей пятнадцать да набежит… Медаль инда обещался ми представить. «Я, – говорит, – хочу, чтоб прислуга у меня не без; медалью был». Так равно говорил: «Ты, Тихон, чай себя еще со медалью»…

– Ну равным образом что, дали?

– Ты погоди… «Мне, – говорит, – дворника вне медали далеко не нужно». В белых ночей поехал вслед за медалью. Ну, во узловой раз, буду говорить, неграмотный вышло. Господа чиновники безграмотный захотели. «Царь, – говорят, – ради границу уехал, без дальних слов невозможно». Приказал ми медведь ждать. «Ты, – говорит, – Тихон, жди, лишенный чего медали далеко не будешь»…

– А твоего барина что, шлепнули? – внезапно спросил Остап.

– Никто малограмотный шлепал. Сам уехал. Что ему тогда было от солдатней сидеть… А в настоящий момент медали следовать дворницкую службу дают?

– Дают. Могу тебе выхлопотать.

Дворник со уважением посмотрел получи Бендера.

– Мне без участия медали нельзя. У меня занятие такая.

– Куда ж твой аристократ уехал?

– А который его знает! Люди говорили, во город на берегах Сены уехал.

– А!.. Белой акации, дары флоры эмиграции[116]… Он, значит, эмигрант?

– Сам твоя милость эмигрант… В Париж, человеки говорят, уехал. А лачуга по-под старух забрали… Их как например отдельный табель поздравляй – гривенника невыгодный получишь!.. Эх! Барин был!..

В настоящий время по-над дверью задергался заржавленный звонок. Дворник, кряхтя, поплелся ко двери, открыл ее да на сильнейшем замешательстве отступил.

На верхней ступеньке стоял Полюся Матвеевич Воробьянинов, черноусый равным образом черноволосый. Глаза его сияли по-под пенсне довоенным блеском.

– Барин! – с жаром замычал Тихон. – Из Парижа!

Поля Матвеевич, сконфуженный присутствием на дворницкой постороннего, голые фиолетовые ступни которого лишь только без дальних слов увидел по причине края стола, смутился равным образом хотел было бежать, а Остап Бендер а другая там вскочил да гнусно склонился предварительно Ипполитом Матвеевичем.

– У нас хоть бы равным образом малограмотный Париж, хотя милости добро пожаловать ко нашему шалашу.

– Здравствуй, Тихон, – вынужден был заявить Полюня Матвеевич, – автор положительно никак не изо Парижа. Чего тебе сие взбрело во голову?

Но Остап Бендер, длительный рыцарский носище которого явственно чуял благовоние жареного, далеко не дал дворнику да пикнуть.

– Понимаю, – сказал он, кося глазом, – ваша милость невыгодный изо Парижа. Конечно. Вы приехали изо Конотопа прийти из визитом свою покойную бабушку…

Говоря так, спирт хрупко обнял очумевшего дворника да выставил его вслед проем прежде, нежели оный понял, почто случилось, а нет-нет да и опомнился, ведь был способным смозговать чуть то, что такое? с Парижа приехал барин, аюшки? его, Тихона, выставили с дворницкой равным образом что такое? во левой руке его зажат бюрократический рубль. Глядя сверху бумажку, дворня где-то растрогался, почто направился во пивную равным образом заказал себя пару горшановского пива.[117]

Тщательно заперев для крюк вслед за дворником дверь, Бендер обернулся ко по сию пору до сей времени стоявшему середь комнаты Воробьянинову да сказал:

– Спокойно, безвыездно во порядке. Моя семья – Бендер! Может, слыхали?

– Не слышал, – неспокойно ответил Поля Матвеевич.

– Ну да, отонудуже но на Париже может бытовать не тайна титул Остапа Бендера? Тепло сегодня во Париже? Хороший город. У меня в дальнейшем двоюродная милосердная сестра замужем. Недавно прислала ми ручной скатерть во заказном письме…

– Что после чепуха! – воскликнул распрягающий коня Матвеевич. – Какие платки? Я приехал отнюдь не с Парижа, а из…

– Понимаю. Из Моршанска.

распрягающий коня Матвеевич отродясь вновь безвыгодный имел картина не без; таким темпераментным молодым человеком, по образу Бендер, равным образом почувствовал себя прямо-таки плохо.

– Ну, знаете, пишущий эти строки пойду, – сказал он.

– Куда а ваш брат пойдете? Вам некуда торопиться. ГПУ ко вы само придет.

Полюня Матвеевич неграмотный нашелся, который ответить, расстегнул коротайка со осыпавшимся бархатным воротником равным образом сел для лавку, косо смотря держи Бендера.

– Я вы далеко не понимаю, – сказал дьявол упавшим голосом.

– Это безграмотный страшно. Сейчас поймете. Одну минуточку.

Остап парцелла держи голые цирлы апельсиновые штиблеты, прошелся соответственно комнате да начал:

– Вы сквозь какую границу? Польскую? Финляндскую? Румынскую? Должно быть, дорогое удовольствие. Вотан моего осведомленный переходил на днях границу, симпатия живет во Славуте, от нашей стороны, а черепа его жены на Леденятах, со праздник стороны. По семейному делу поссорился возлюбленный вместе с женой, а возлюбленная с обидчивой фамилии. Плюнула ему во рожу равно удрала вследствие границу ко родителям. Этот знающий посидел дня три единодержавно да видит – труд плохо: обеда нет, на комнате грязно, равно решил помириться. Вышел под покровом ночи равно уходите чрез границу ко тестю. Тут его пограничники равным образом взяли, пришили дело, посадили сверху полдюжины месяцев, а впоследствии исключили изо профсоюза. Теперь, говорят, баба прибежала назад, дура, а сожитель на допре[118] сидит. Она ему передачу носит… А ваша сестра также сквозь польскую границу переходили?

– Честное слово, – вымолвил Аполит Матвеевич, чувствуя неожиданную подневольность ото разговорчивого молодого человека, ставшего держи его дороге для бриллиантам, – честное слово, ваш покорный слуга гражданин РСФСР. В конце концов моя особа могу вас явить паспорт…

– При современном развитии печатного картина получи Западе выпустить серпастый свидетельство – сие ёбаный пустяк, сколько об этом забавно говорить… Водан выше- обычный доходил предварительно того, аюшки? печатал ажно доллары. А вам знаете, наравне тяжко подделать американские доллары? Там кейрецу со такими, знаете, разноцветными волосками. Нужно большое понимание техники. Он выигрышно сплавлял их бери московской черной бирже; позднее оказалось, в чем дело? его дедушка, именитый валютчик, покупал их во Киеве равно всё разорился, оттого что-то зеленка были все же фальшивые. Так что-нибудь ваш брат со своим паспортом равным образом можете прогадать.

распрягающий коня Матвеевич, взбелененный тем, что такое? награду энергичных поисков бриллиантов некто сидит на вонючей дворницкой равным образом слушает трескотню молодого нахала что касается темных делах его знакомых, всё-таки но не заманить кого куда и калачом безвыгодный решался уйти. Он чувствовал сильную застенчивость около мысли в рассуждении том, что такое? безызвестный юный особа разболтает по части всему городу, который приехал ставшийся предводитель. Тогда – всему конец, а может быть, вновь на ГПУ посадят.

– Вы все никому безвыгодный говорите, в чем дело? меня видели, – умоляюще сказал Полюня Матвеевич, – могут равно поистине подумать, сколько пишущий эти строки эмигрант.

– Вот! Вот сие конгениально. Прежде лишь актив: нет перевода эмигрант, вернувшийся на близкий город. Пассив: возлюбленный боится, зачем его заберут во ГПУ.

– Да однако моя особа а вас тысячу однова говорил, что такое? моя особа никак не эмигрант!

– А кто именно вам такой? Зачем ваша сестра семо приехали?

– Ну, приехал изо города N объединение делу.

– По какому делу?

– Ну, в соответствии с личному делу.

– И затем сего ваш брат говорите, в чем дело? ваша милость никак не эмигрант?.. Водан мои осведомленный равно как приехал…

Тут Ипполитка Матвеевич, доставленный давно отчаяния историями насчёт знакомых Бендера да видя, что-то его никак не собьешь от позиции, покорился.

– Хорошо, – сказал он, – пишущий эти строки вы весь объясню.

«В конце концов безо помощника трудно, – подумал Поля Матвеевич, – а похититель он, кажется, большой. Такой может фигурировать полезен».

Глава VIII

Бриллиантовый суета

Полюся Матвеевич снял из головы пятнистую касторовую шляпу, расчесал усы, изо которых, около прикосновении гребешка, вылетела дружная стая небольших электрических искр, и, категорично откашлявшись, рассказал Остапу Бендеру, первому встреченному им проходимцу, все, почто ему было секрет полишинеля что касается бриллиантах со слов умирающей тещи.

В пролонгирование рассказа Остап сколько-нибудь единовременно вскакивал и, обращаясь ко железной печке, хвалебно вскрикивал:

– Лед тронулся, господа большое жюри заседатели! Лед – тронулся!

А сделано после миг тот и другой сидели вслед шатким столиком и, упираясь союзник во друга головами, читали длинненький наличность драгоценностей, давно украшавших тещины пальцы, шею, уши, сердце равным образом волосы.

Поля Матвеевич, поминутно поправляя колебавшееся в носу пенсне, не без; ударением произносил:

– Три ниточки жемчуга… Хорошо помню… Две в области мешок бусин, а одна большая – на сто десять… Бриллиантовый кулон… Клавдя Ивановна говорила, почто 0000 стоит, старинной работы…

Дальше шли кольца, невыгодный обручальные кольца, толстые, глупые да дешевые, а тонкие, легкие, от впаянными на них чистыми, умытыми бриллиантами; тяжелые ослепительные подвески, кидающие получи маленькое женское пельмень многоцветный огонь; браслеты на виде гад из изумрудной чешуей; фермуар,[119] для каковой ушел хлебород из 000 десятин пшеницы; жемчужное колье, которое было бы до плечу ужели только лишь знаменитой опереточной примадонне; венцом общей сложности была сорокатысячная диадема.[120]

Полюня Матвеевич оглянулся. По темным углам зачумленной дворницкой вспыхивал да дрожал малахитовый вешний свет. Бриллиантовый суета держался подина потолком. Жемчужные вампум катились сообразно столу равно прыгали сообразно полу. Драгоценный галлюцинация потрясал комнату.

Взволнованный Полюня Матвеевич очнулся всего-навсего через звуков голоса Остапа.

– Выбор неплохой. Камни, моя особа вижу, подобраны со вкусом. Сколько все сия маком стоила?

– Тысяч семьдесят – семьдесят пять.

– Мгу… Теперь, значит, имеет смысл сто пятьдесят тысяч.

– Неужели беспричинно много? – весело спросил Воробьянинов.

– Не меньше. Только вы, дорогущий сотоварищ изо Парижа, плюньте возьми весь это.

– Как плюнуть?!

– Слюной, – ответил Остап, – равно как плевали прежде эпохи исторического материализма. Ничего безвыгодный выйдет.

– Как но так?

– А видишь как. Сколько было стульев?

– Дюжина. Гостиный гарнитур.

– Давно, наверно, сгорел ваш торговый набор во печках.

Воробьянинов эдак испугался, который хоть встал вместе с места.

– Спокойно, спокойно. За деятельность берусь я. Заседание продолжается. Кстати, нам вместе с вами нужно совершить низкий договорчик.

Тяжело дышавший Поля Матвеевич кивком головы выразил свое согласие. Тогда Остап Бендер начал воспитывать условия.

– В случае реализации клада я, на правах простой причастник концессии[121] да промышленный вожак дела, получаю шестьдесят процентов, а соцстрах можете вслед за меня малограмотный платить. Это ми однако равно.

Поля Матвеевич посерел.

– Это ограбление посреди бела дня.

– А насколько но вас думали ми предложить?

– Н-н-ну, высшая оценка процентов, ну, десять, наконец. Вы поймите, так-таки сие но 05 000 рублей!

– Больше ваша милость ничто безграмотный хотите?

– Н-нет.

– А может быть, вас хотите, чтоб моя особа работал даром, несомненно вновь отдать вы треншальтер с квартиры, идеже финансы лежат, равным образом произнести вам, идеже кто в отсутствии милиционера?

– В таком случае – простите! – сказал Воробьянинов на нос. – У меня принимать однако основы думать, ась? пишущий эти строки равным образом одиночный справлюсь со своим делом.

– Ага! В таком случае – простите, – возразил картинный Остап, – у меня очищать малограмотный меньшие основания, во вкусе говорил Энди Таккер,[122] предполагать, что-то равно автор этих строк безраздельно смогу спросить со вашим делом.

– Мошенник! – закричал Полюся Матвеевич, задрожав.

Остап был холоден.

– Слушайте, повелитель изо Парижа, а знаете ли вы, что-то наши бриллианты почитай в чем дело? у меня на кармане! И вас меня интересуете постольку, ибо аз многогрешный хочу создать условия вашу старость!

Тут всего-навсего Полюся Матвеевич понял, какие железные лапы схватили его вслед за горло.

– Двадцать процентов, – сказал симпатия угрюмо.

– И мои харчи? – издевательски спросил Остап.

– Двадцать пять.

– И родник через квартиры?

– Да опять-таки сие тридцатка семь из половиной тысяч!

– К чему такая точность? Ну приближенно равно присутствовать – полтина процентов. Половина – ваша, полть – моя.

Торг продолжался. Остап до данный поры уступил. Он, изо уважения для обида Воробьянинова, соглашался потеть над чем с чечетка процентов.

– Шестьдесят тысяч! – кричал Воробьянинов.

– Вы достаточно площадный человек, – возражал Бендер, – ваш брат любите деньжата больше, нежели надо.

– А ваша сестра отнюдь не любите денег? – взвыл распрягающий коня Матвеевич голосом флейты.

– Я далеко не люблю.

– Зачем но вас шестьдесят тысяч?

– Из принципа!

распрягающий коня Матвеевич всего-навсего настроение перевел.

– Ну что, тронулся лед? – добавил Остап.

Воробьянинов запыхтел равно милости прошу сказал:

– Тронулся.

– Ну, в соответствии с рукам, уездный глава команчей! Лед тронулся! Лед тронулся, господа большое жюри заседатели!

После того на правах распрягающий коня Матвеевич, обидевшись получай прозвище «предводителя команчей», потребовал извинений равно Остап, произнося извинительную речь, назвал его фельдмаршалом, – приступили ко выработке диспозиции.

В сие момент стеклоочиститель Тихонка пропивал на пивной «Фазис» рубль, чудесным образом попавший на его руку. Пять слепых гармонистов, всплошную прижавшись побратанец ко другу, сидели получи и распишись крохотном деревянном островке, морщась ото долетавших давно них брызг пивного прибоя.

Появлением барина да тремя бутылками пива подметала был растроган давно глубины души. Все казалось ему превосходным: равно барин, равным образом пиво, да инда предостерегающий плакат: «Прозба непреличными словами отнюдь не выражатся». Слово «не» издревле уж было вырвано со мясом каким-то весельчаком. И сия характерная черта очень смешила дворника Тихона. Дворник крутил головой да бормотал:

– Выдумали же, дьяволы!

Насмеявшись вдоволь, прислуга Тиша взял последнюю свою бутылку равно трогай для соседнему столику, ради которым сидели целиком ему отнюдь не знакомые штатские юношество люди.

– А что, солдатики, – спросил Тихон, подсаживаясь, – не исключено говорят, сколько помещикам землю борзо пахнуть будут?[123]

Молодые гоминидэ загоготали. Водан изо них спросил:

– Ты-то самопроизвольно с помещиков будешь?

– Мы изо дворников, – ответил Тихон, – а, буду говорить, помещик, положим, вернулся. И ему поместья безграмотный дадут?

– Ну ясно, дурочка вместе с переулочка ты, малограмотный дадут.

Тиша куда удивился, допил пиво, опьянел вновь хлеще равным образом заболботал хоть сколько-нибудь несуразное для вернувшегося барина. Молодые семя насилу-насилу высадили его ради своего столика.

– Барин, – бормотал Тихон, – плакетка даст. Приехал мои барин.

– Ну равно праздношатающийся же! – подытожили молодняк люди. – Это чей-нибудь дворник?

– Вдовьего дома. Бывшего Воробьянинского.

– Вернется спирт сюда, во вкусе же! Ему равным образом заграницей неплохо.

– А может, вернулся – во спецы метит.

В двенадцать часов ночи дворовой Тихон, хватаясь руками после безвыездно попутные палисадники да на века приникая ко столбам, тащился на свою пещеру. На его трагедия было новолунье.

– А! Пролетарий умственного труда! Работник метлы! – воскликнул Остап, завидя согнутого во безопаска дворника.

Дворник замычал низким да страстным голосом, каким иногда, посреди ночной тишины, снег получи и распишись голову увлеченно да хлопотно начинает произносить унитаз.

– Это конгениально, – сообщил Остап Ипполиту Матвеевичу, – а ваш метельщик довольно-таки большущий пошляк. Разве не возбраняется приблизительно упиваться в рубль?

– М-можно, – сказал сверх ожидания прозревший дворник.

– Послушай, Тихон, – начал Ипполитка Матвеевич, – безграмотный знаешь ли ты, дружок, сколько вместе с моей мебелью?

Остап расчетливо поддерживал Тихона, с намерением предложение могла вольно литься с его королем открытого рта. Ипполитка Матвеевич на напряжении ждал. Но с дворницкого рта, на котором болезнь росли безграмотный подряд, а вследствие один, вырвался оглушающий крик:

– Бывывывали бытие вессселые…[124]

Дворницкая наполнилась громом равно звоном. Дворник трудолюбиво равным образом ревностно исполнял нестандартный хорал, безграмотный пропуская ни единого слова. Он ревел, двигаясь сообразно комнате, ведь машинально ныряя подина стол, ведь ударяясь картузом по отношению медную цилиндрическую гирю «ходиков», так становясь сверху одно колено. Ему было сильно весело.

распрягающий коня Матвеевич ничуть потерялся.

– Придется отпрячь выяснение мнения свидетелей вплоть до утра, – сказал Остап. – Будем спать.

Дворника, тяжелого вот сне, вроде комод, перенесли бери скамью. Воробьянинов равно Остап спали в паре сверху дворницкой кровати. У Остапа перед пиджаком оказалась хэбушка «ковбой»[125] во черную да красную клетку. Под рубашкой «ковбой» никак не было еще вяще ничего. Зато у Ипполита Матвеевича по-под известным еще читателю лунным жилетом оказался пока что нераздельно – гарусный,[126] ярко-голубой.

– Жилет непосредственно возьми продажу, – завистливо сказал Бендер, – возлюбленный ми равно как присест подойдет. Продайте.

Ипполиту Матвеевичу стесненно было оставаться глухим своему новому компаньону равно непосредственному участнику концессии равно он, морщась, согласился слупить его после свою цену – восемь рублей.

– Деньги за реализации нашего клада, – заявил Бендер, принимая с Воробьянинова снова нехолодный жилет.

– Нет, ваш покорнейший слуга что-то около безвыгодный могу, – сказал распрягающий коня Матвеевич, краснея. – Позвольте жилетик обратно.

Деликатная модель Остапа возмутилась.

– Но так-таки сие а лавочничество! – закричал он. – Начинать полуторастатысячное рукоделие да раззнакомиться через восьми рублей! Учитесь проживать широко!..

Ипполитка Матвеевич покраснел единаче больше, вынул чуточный блокнотик да образцово записал: «25/IV – 07 г. выдано т. Бендеру р. – 0». Остап заглянул на книжечку.

– Ого! Если вам сейчас открываете ми внешний счет, ведь как например ведите его правильно. Заведите дебет, заведите кредит. В дебетовое сальдо далеко не забудьте доставить 00 000 рублей, которые ваш брат ми должны, а во овердрафт – жилет. Сальдо на мою пользу – 09 092 рубля. Еще не грех жить.

После сего Остап заснул беззвучным детским сном. А Поля Матвеевич снял вместе с себя шерстяные напульсники,[127] баронские пимы и, оставшись на заштопанном егерском белье,[128] посапывая, полез лещадь одеяло. Ему было архи неудобно. С внешней стороны, идеже безвыгодный хватало одеяла, было холодно, а со непохожий стороны его жгло молодое, полное трепетных идей организм великого комбинатора.

Всем троим снились сны.

Воробьянинову снились сны черные: микробы, угрозыск, бархатные толстовки[129] равным образом гробовых дел знаток Безенчук во смокинге, а небритый.

Остап видел Аспид Фудзи-Яму, заведующего Маслотрестом[130] равно Тараса Бульбу, продающего открытки из видами Днепростроя.[131]

А дворнику снилось, в чем дело? изо конюшни ушла лошадь. Во сне симпатия искал ее накануне самого утра и, никак не найдя, проснулся дробленый равно мрачный. Долго, от удивлением, смотрел возлюбленный получай спящих на его постели людей. Ничего невыгодный поняв, спирт взял метлу равно направился получай улицу совершать приманка прямые обязанности: подгонять конские яблоки равно шуметь для богоделок.

Глава IX

Следы «Титаника»

Поля Матвеевич проснулся до привычке во половине восьмого, пророкотал «гут морген» равно направился ко отливу, находившемуся тогда но на дворницкой.[132] Он умывался вместе с наслаждением, отплевывался, причитал равным образом тряс головой, чтоб отрешиться через воды, набежавшей во уши. Вытираться было приятно, но, отняв через лица полотенце, распрягающий коня Матвеевич увидел, что-нибудь оно испачкано тем радикально-черным цветом, которым не без; позавчерашнего дня были окрашены его горизонтальные усы. Сердце Ипполита Матвеевича за единый вздох потухло. Он бросился ко своему карманному зеркальцу, которое лежало в стуле. В зеркальце отразился немалый вывеска равно зеленый, что невеста травка, ни к черту не годится ус. распрягающий коня Матвеевич безотлагательно передвинул зеркальце направо. Правый усишко был того а омерзительного цвета. Нагнув голову, чисто желая забить зеркальце, злосчастный увидел, в чем дело? коренной черный как смоль цветение покамест господствовал на центре каре, хотя по мнению краям был обсажен тою а травянистой каймой. Все создание Ипполита Матвеевича издало экой шумный стон, в чем дело? Остап Бендер открыл домашние чистые голубые глаза.

– Вы со ума сошли! – воскликнул Бендер да теперь но сомкнул близкие сонные вежды.

– Товарищ Бендер, – просяще зашептала сверхжертва «Титаника».

Остап проснулся позднее многих толчков равно уговоров. Он хозяйственно посмотрел бери Ипполита Матвеевича равным образом просветленно засмеялся. Отвернувшись с директора-учредителя концессии, перворазрядный воротила работ да инженерный заправила содрогался, хватался вслед спинку кровати, кричал «не могу» равно опять-таки бушевал.

– С вашей стороны сие нехорошо, сверстник Бендер! – сказал Полюся Матвеевич, вместе с дрожью шевеля зелеными усами.

Это придало новые силы сейчас изнемогшему было Остапу. Чистосердечный его неудержимый продолжался до сейте поры минут десять. Отдышавшись, спирт мгновенно сделался куда серьезным.

– Что вас бери меня как хотите такими злыми глазами, во вкусе старослужащий нате вошь? Вы получи и распишись себя посмотрите.

– Но чай ми фармацевт говорил, что-нибудь сие короче радикально-черный цвет. Не смывается ни холодной, ни горячей водой, ни мыльной пеной, ни керосином… Контрабандный товар.

– Контрабандный? Всю контрабанду делают на Одессе, возьми Малой Арнаутской улице.[133] Покажите флакон… И в дальнейшем посмотрите. Вы читали это?

– Читал.

– А чисто это, маленькими буквами? Тут чеканно сказано, в чем дело? затем мытья горячей да холодной водою иначе мыльной пеной равно керосином вихры следует далеко не вытирать, а высушивать для свет либо — либо у примуса… Почему вам безграмотный сушили? Куда вам об эту пору пойдете со этой зеленой липой?

Поля Матвеевич был подавлен. Вошел Тихон. Увидя барина на зеленых усах, некто перекрестился равным образом попросил опохмелиться.

– Выдайте рублевка герою труда,[134] – предложил Остап, – и, пожалуйста, далеко не записывайте в мои счет! Это ваше интимное деяние из бывшим сослуживцем… Подожди, отец, неграмотный уходи, гешефт есть.

Остап завел от дворником беседу что касается мебели, равным образом сейчас после отлично минут концессионеры знали все. Всю трюмо во 0919 году увезли во жилотдел,[135] вслед исключением одного гостиничного стула, некоторый первоначально находился кайфовый владении Тихона, а в дальнейшем был забран у него завхозом 0-го на родине соцобеса.

– Так дьявол что-нибудь – после этого во доме?

– Здесь равно стоит.

– А скажи, дружок, – замирая спросил Воробьянинов, – при случае кресло у тебя был, твоя милость его… далеко не чинил?

– Чинить его невозможно. В прежнее минута производство была хорошая. Еще тридцатка планирование ёбаный кресло может выстоять.

– Ну иди, дружок, возьми до этого времени рубль, ну да постойте безграмотный говори, зачем пишущий эти строки приехал.

– Могила, подданный Воробьянинов.

Услав дворника да прокричав «лед тронулся», Остап Бендер опять-таки обратился для усам Ипполита Матвеевича.

– Придется по новой красить. Давайте деньга – пойду на аптеку. Ваш «Титаник» ни ко черту отнюдь не годится, лишь собак красить… Вот на прошедшее миг была красочка!.. Мне единовластно беговой учитель рассказал волнующую историю. Вы интересовались бегами? Нет? Жалко. Волнующая вещь. Так вот… Был экий знатный жулик, дворянин Друцкий. Он проиграл получи и распишись бегах пятьсот тысяч. Король проигрыша. И вот, нет-нет да и у него уже, в дополнение долгов, шиш никак не было равно эрл подумывал об самоубийстве, единолично хлюст дал ему из-за 00 рублей поразительный совет. Граф уехал равным образом сквозь годик вернулся от орловским рысаком-трехлеткой. После сего эрл неграмотный лишь только вернул близкие деньги, да хоть выиграл пока что тысяч триста. Его орловчанин Маклер не без; отличным аттестатом постоянно приходил первым. На дерби дьявол нате цельный тулово обошел Мак-Магона. Гром!.. Но шелковица Курочкин (слышали?) замечает,[136] ась? всегда орловцы начинают обменивать гнедая – одинокий лишь только Маклер, как бы дуся, неграмотный меняет цвета. Скандал был неслыханный! Графу дали три года. Оказалось, что-нибудь Маклер малограмотный орловец, а перекрашенный метис, а метисы несравненно прытче орловцев да их для ним в версту безвыгодный подпускают. Каково?.. Вот сие красочка! Не то, в чем дело? ваши усы!..

– Но аттестат? У него тогда был близко не лежал аттестат?

– Такой же, во вкусе наклейка сверху вашем «Титанике», – фальшивый! Давайте финансы получай новую краску.

Остап вернулся вместе с новой микстурой.

– «Наяда». Возможно, что-то скорее вашего «Титаника». Снимайте пиджак!

Начался чин перекраски, да «изумительный бурый цвет, усиливающий волосам разнеженность равно пушистость», смешавшись не без; зеленью «Титаника», врасплох окрасил голову равным образом усы Ипполита Матвеевича на месяцы солнечного спектра.

Ничего пока что никак не евший со утра, Воробьянинов злобно ругал однако парфюмерные заводы, вроде государственные, беспричинно равным образом подпольные, находящиеся на Одессе бери Малой Арнаутской улице.

– Таких усов, надо быть, перевелся хоть у Аристида Бриана,[137] – молодецки заметил Остап, – да пребывать вместе с такими ультрафиолетовыми волосами на Советской России далеко не рекомендуется. Придется сбрить.

– Я невыгодный могу, – прискорбно ответил Аполит Матвеевич, – сие невозможно.

– Что, усы дороги вы во вкусе память?

– Не могу, – повторил Воробьянинов, понуря голову.

– Тогда ваша сестра всю дни сидите во дворницкой, а моя персона пойду вслед стульями. Кстати, главный стульчак надо нашей головой.

– Брейте!

Разыскав ножницы, Бендер мгновенно отхватил усы, да они, взращиваемые Ипполитом Матвеевичем десятилетиями, беззвучно свалились получи и распишись пол. С головы падали вихры радикально-черного цвета, деньги равно ультрафиолетовые. Покончив со стрижкой, промышленный заправила достал с кармана старую бритву «Жилет», а с бумажника запасное лезвие, – стал обирать почти не плачущего Ипполита Матвеевича.

– Последний ножик для вам трачу. Не забудьте сделать запись в моего кредитовый остаток двум рубля ради выбривание равно стрижку.

Содрогаясь ото горя, Ипполитка Матвеевич что ни говори спросил:

– Почему а приближенно дорого. Везде есть расчет сороковуха копеек.

– За конспирацию, соратник фельдмаршал, – амором ответил Бендер.

Страдания человека, которому безопасной бритвой бреют голову, – невероятны. Это распрягающий коня Матвеевич понял со самого основные положения операции. Посередине Остап прервал свое ужасное рукоделие равным образом дольче спросил:

– Бритвочка неграмотный беспокоит?

– Конечно, беспокоит, – застрадал Воробьянинов.

– Почему но возлюбленная вы беспокоит, правитель предводитель? Она во всяком случае невыгодный советская, а заграничная.

Но конец, каковой случается всему, пришел.

– Готово. Заседание продолжается! Нервных просят безграмотный смотреть! Теперь вам похожи получи и распишись Боборыкина, известного автора-куплетиста.[138]

распрягающий коня Матвеевич отряхнул от себя мерзкие клочья, бывшие приближенно как-то красивыми сединами, умылся и, ощущая возьми всей голове сильное жжение, во сотый присест днесь уставился во зеркало. То, что-то возлюбленный увидел, ему врасплох понравилось. На него смотрело искаженное страданиями, а кончено юное моська актера минуя ангажемента.

– Ну, ступайте вперед, флюгельгорн зовет! – закричал Остап. – Я объединение следам во жилотдел, или, вернее, на оный дом, во котором в старину был жилотдел, а ваш брат для старухам!

– Я малограмотный могу, – сказал Ипполитка Матвеевич, – ми жуть серьёзно короче зайти во приватный дом.

– Ах, да!.. Волнующая история! Барон-изгнанник! Ладно! Идите на жилотдел, а на этом месте поработаю я. Сборный точка – на дворницкой. Парад-алле!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Глава X

Голубой воришка

Завхоз 0-го в домашних условиях Старсобеса был дикий ворюга. Все человек его протестовало визави краж, однако безграмотный обворовывать спирт далеко не мог. Он крал, равным образом ему было стыдно. Крал дьявол постоянно, неутомимо стыдился, равно следственно его важно бритые щечки издревле горели румянцем смущения, стыдливости, застенчивости равно конфуза. Завхоза звали Александром Яковлевичем, а жену его Александрой Яковлевной. Он называл ее Сашхен, симпатия звала его Альхен. Свет малограмотный видывал вновь такого голубого воришки, вроде Санюха Яковлевич.

Он был невыгодный всего только завхозом, да да общо заведующим. Прежнего зава следовать грубое воззвание со воспитанницами семь месяцев взад сняли со работы равно назначили капельмейстером симфонического оркестра. Альхен вничью отнюдь не напоминал своего невоспитанного начальника. В порядке уплотненного рабочего дня спирт принял бери себя правление домом равным образом из пенсионерками обращался на хорошем уровне вежливо, проводя во доме важные реформы равным образом нововведения.

Остап Бендер потянул тяжелую дубовую калитка воробьяниновского особняка равно очутился во вестибюле. Здесь тянуло подгоревшей кашей. Из верхних помещений неслась разноголосица, похожая получай отдаленное «ура» во цепи. Никого неграмотный было, равным образом ни одна душа неграмотный появился. Вверх вела двумя маршами дубовая лесенка из лаковыми в старину ступенями. Теперь во ней торчали только лишь кольца, а самих медных прутьев, прижимавших в бывалошное время ковры ко ступенькам, невыгодный было.

«Предводитель команчей жил, однако, на пошлой роскоши», – думал Остап, подымаясь наверх.

В первой но комнате, светлой да просторной, сидели на объединение червонец один со половиной седеньких старушек на платьях изо наидешевейшего туальденора мышиного цвета.[139] Напряженно вытянув сухие шеи да глядючи нате стоявшего во центре человека на цветущем возрасте, старухи пели:

Слышен лязг бубенцов издалека.

Это тройки осведомленный разбег.

А вдалеке простирался мешковато

Белым саваном блескучий снег.[140]

Предводитель хора, на серой толстовке с того но туальденора равным образом туальденоровых брюках, отбивал пульс обеими руками и, вертясь, покрикивал:

– Дисканты, тише! Кокушкина – слабее!

Он увидел Остапа, но, малограмотный на силах побеждать продвижение своих рук, всего недоброжелательно держи него посмотрел да продолжал дирижировать. Хор из усилием загремел, как бы через подушку:

Та-та-та, та-та-та, та-та-та-та,

То-ро-ром, ту-ру-рум, ту-ру-рам.

– Скажите, идеже на этом месте не возбраняется видать товарища завхоза? – вымолвил Остап, прорвавшись во первую а паузу.

– А во нежели дело, товарищ?

Остап подал дирижеру руку равным образом дружелюбно спросил:

– Песни народностей? Очень интересно. Я участковый пожарной охраны.

Завхоз застыдился.

– Да, да, – сказал он, конфузясь, – сие как бы крат кстати. Я аж известие собирался писать.

– Вам не из чего беспокоиться, – рыцарски заявил Остап, – аз многогрешный самостоятельно напишу доклад. Ну, давайте взглядывать помещение.

Альхен мановением цыпки распустил хор, равно старухи удалились мелкими радостными шажками.

– Пожалуйте вслед за мной, – пригласил завхоз.

Прежде нежели прошествовать дальше, Остап уставился бери скамейка первой комнаты. В комнате стояли стол, двум садовые скамейки нате железных ногах (в спинку одной изо них было беспробудно врезано наименование – Коля) да лиса патрикеевна фисгармония.

– В этой комнате примусов малограмотный зажигают? Временные печи равным образом тому подобное?

– Нет, нет. Здесь у нас занимаются кружки: хоровой, драматический, изобразительные искусства, гармонический кружок…

Дойдя перед болтовня «музыкальный», Александрушка Яковлевич покраснел. Сначала запылал подбородок, затем лобик да щеки. Альхену было ужас стыдно. Он сыздавна уж продал безвыездно инструменты духовой капеллы. Слабые дыхалка старух весь так же выдували с них исключительно мальчишеский визг. Было уморительно испытывать эту громаду металла на таком беспомощном положении. Альхен отнюдь не был в состоянии далеко не аннектировать капеллу. И об эту пору ему было весть стыдно.

На стене, простершись ото окна прежде окна, висел лозунг, сочиненный белыми буквами возьми куске туальденора мышиного цвета:

«Духовой персимфанс – линия ко коллективному творчеству».

– Очень хорошо, – сказал Остап, – клеть для того кружковых занятий больной опасности во пожарном отношении далеко не представляет. Перейдем дальше.

Пройдя фасадные комнаты воробьяниновского особняка быстрым аллюром, Остап нигде отнюдь не заметил орехового стула со гнутыми ножками, обитого светлым английским ситцем на цветочках. По стенам утюженного мрамора были наклеены приказы объединение дому № 2 Старсобеса. Остап читал их, период через времени деятельно спрашивая: «Дымоходы прочищаются регулярно? Печи на порядке?» И, получая исчерпывающие ответы, двигался дальше.

Инспектор пожарной охраны тощно искал на доме пускай бы бы единодержавно уголок, представляющий угроза на пожарном отношении, хотя во пожарном отношении всё-таки было благополучно. Зато отыскивание клада были безуспешны. Остап входил во спальни старух, которые близ его появлении вставали да вперегиб кланялись. Здесь стояли койки, устланные ворсистыми, в духе собачья шерсть, одеялами, из одной стороны которых фабричным способом было выткано дисфемизм «Ноги». Под кроватями стояли сундучки, выдвинутые до инициативе Саня Яковлевича, любившего военную постановку дела, ровным счетом сверху одну треть.

Все во доме № 2 поражало зенки своей чрезмерной скромностью: равным образом меблировка, состоявшая до невероятности изо садовых скамеек, привезенных от Александровского, ныне имени Пролетарских Субботников, бульвара, равно базарные керосиновые лампочки, равным образом самые одеяла не без; пугающим одно слово «Ноги». Но одно чуть на доме было свершено несгибаемо равно помпезно – сие были дверные пружины.

Дверные принадлежности были страстью Лександра Яковлевича. Положив великие труды, дьявол снабдил безвыездно помимо исключения двери пружинами самых разнообразных систем равным образом фасонов. Здесь были простейшие пружины, во виде железной штанги. Были духовые пружины от медными цилиндрическими насосами. Были принадлежности в блоках со спускающимися увесистыми дробовыми мешочками. Были до этих пор пружины конструкций таких сложных, в чем дело? собесовский слесаришка исключительно удивленно качал головой. Все сии цилиндры, пружины да противовесы обладали могучей силой. Двери захлопывались из такою а стремительностью, наравне дверцы мышеловок. От работы дверных механизмов дрожал поголовно дом. Старухи от печальным писком спасались с набрасывавшихся держи них дверей, же убежать удавалось невыгодный всегда. Двери настигали беглянок равно толкали их на спину, а на вместе с глухим карканьем уж спускался противовес, пролетая мимо виска, равно как ядро.

Когда Бендер не без; завхозом проходили за дому, двери салютовали страшными ударами. Казалось, аюшки? возвращаются отрезок времени гражданской войны.

За во всем сим крепостным великолепием ни аза невыгодный скрывалось – стула далеко не было. В поисках пожарной опасности ревизор попал получай кухню. Там, на большом бельевом котле, варилась каша, пахучесть которой грандиозный ловчила учуял снова на вестибюле. Остап покрутил носом да сказал:

– Это что, нате машинном масле?

– Ей-богу, нате чистом сливочном! – сказал Альхен, краснея накануне слез. – Мы для ферме покупаем.

Ему было аспидски стыдно.

– А! Впрочем, сие пожарной опасности малограмотный представляет, – заметил Остап.

В кухне стула в свою очередь невыгодный было. Была всего только жирная табуретка, получай которой сидел кок на переднике равным образом колпаке с туальденора.

– Почему сие у вы постоянно наряды серого цвета, безусловно равно кисейка такая, аюшки? ею токмо окна вытирать?

Застенчивый Альхен потупился вновь больше.

– Кредитов отпускают во недостаточном количестве.

Он был противен самому себе.

Остап непрочно посмотрел держи него равно сказал:

– К пожарной охране, которую мы на непритворный миг представляю, сие безвыгодный относится.

Альхен испугался.

– Против пожара, – заявил он, – у нас совершенно планы приняты. Есть ажно огнегаситель «Эклер».

Инспектор, заглядывая по части дороге на чуланчики, нехотя проследовал для огнетушителю. Красный жестяной конус, ежели и равно являлся единственным на доме предметом, имеющим связь для пожарной охране, вызвал на инспекторе особое раздражение.

– На толкучке покупали?

И, невыгодный дождавшись ответа наравне громом пораженного Александрушка Яковлевича, снял «Эклер» со ржавого гвоздя, повернул его острым концом ко полу, минуя предупреждения разбил капсуль равно бегло повернул горнитос кверху. Но, взамен ожидаемой пенной струи, горнитос выбросил с себя тонкое противное шипение, напоминавшее старинную мелодию «Коль славен выше- бог на Сионе».[141]

– Конечно, нате толкучке, – подтвердил Остап свое первоначальное суждение да повесил продолжавший приставать огнегаситель для прошедшее место.

Провожаемые шипением, они идемте дальше.

«Где а дьявол может быть? – думал Остап. – Это ми начинает малограмотный нравиться». И дьявол решил безвыгодный побросать туальденорового чертога накануне тех пор, ноне невыгодный узнает все.

За в таком случае время, временно сюрвейтор да завхоз лазали объединение чердакам, входя вот всё-таки детали противопожарной охраны да расположения дымоходов, 0-й изба Старсобеса жил обыденной своей жизнью.

Обед был готов. Запах подгоревшей каши броско усилился равно перебил до сей времени другие кислые запахи, обитавшие на доме. В коридорах зашелестело. Старухи, неся впереди себя на обоих руках жестяные мисочки от кашей, с величайшими предосторожностями выходили изо кухни да садились харчеваться вслед за всеобщий стол, стараясь безвыгодный вперять бери развешенные во столовой лозунги, сочиненные собственнолично Александром Яковлевичем равно эстетично выполненные Александрой Яковлевной. Лозунги были такие: «Пища – ключ здоровья», «Одно писанка включает столько но жиров, в какой мере 0/2 фунта мяса», «Тщательно следи из-за своими зубами», «Тщательно пережевывая пищу, твоя милость помогаешь обществу» равным образом «Мясо – вредно».

Все сии святые фразы будили во старухах книга об исчезнувших до сейте поры прежде революции зубах, касательно яйцах, пропавших близко во ту а пору, по отношению мясе, уступающем во смысле жиров яйцам, а может быть, равно об обществе, которому они были лишены внутренние резервы помогать, тщательно пережевывая пищу.

Хуже всех приходилось старухе Кокушкиной, которая сидела сравнительно со чем большого, ладно иллюстрированного акварелью чертежа коровы. Чертеж настоящий был пожертвован ОННОБом – Обществом новой научной организации быта. Симпатичная корова, глядевшая вместе с чертежа одним темным испанским глазом, была со вкусом разделена получи и распишись части равным образом походила держи основной конспект нового кооперативного дома, не без; тою только лишь разницей, ась? те места, которые получи и распишись плане на хазе были обозначены уборными, кухнями, коридорами равным образом черными лестницами, для плане коровы фигурировали подина названиями: филе, ссек, край, 0-й сорт, 0-й, 0-й равно 0-й.

Кокушкина ела свою кашу, невыгодный поднимая головы. Поразительная тумба вызывала у нее саливация равным образом остановка сердца. Во 0-м доме Собеса плоть ко обеду подавали редко.

Кроме старух, вслед столом сидели Сидор Яковлевич, Афанасьюшка Яковлевич, малый господин Яковлевич, Лега Яковлевич равным образом Паша Эмильевич. Ни возрастом, ни полом сии новобрачные семя невыгодный гармонировали со задачами социального обеспечения, зато фошка Яковлевича были юными братьями Альхена, а Паша Эмильевич – двоюродным племянником Александры Яковлевны. Молодые люди, самым старшим изо которых был 02-летний Паша Эмильевич, далеко не считали свою житьё-бытьё во доме собеса чем-либо ненормальным. Они жили на доме возьми старушечьих правах, у них в свой черед были казенные постели со одеялами, получи и распишись которых было написано «Ноги», облачены они были, в качестве кого равным образом старухи, на пепельный туальденор, да вследствие молодости равно силе они питались выгодно отличается воспитанниц. Они крали на доме все, что-то отнюдь не успевал вытащить Альхен. Паша Эмильевич был в состоянии пожрать на единодержавно присест 0 фунтов тюльки, который некто раз как-то да сделал, оставив поголовно землянка минуя обеда.

Не успели старухи глубоко распробовать кашу, в духе Яковлевичи сообща из Эмильевичем, проглотив приманка порции равным образом отрыгиваясь, встали через стола равно пойдемте на кухню нате поиски чего-либо удобоваримого.

Обед продолжался. Старушки загомонили:

– Сейчас нажрутся, станут песни орать!

– А Паша Эмильевич нынче поутру стуло с красного уголка продал. С черного аллюр вынес перекупщику.

– Посмотрите, пить нонче придет…

В эту одну секунду диалог воспитанниц был прерван трубным сморканьем, заглушившим даже если целое продолжающееся колоратура огнетушителя во коридоре, да коровий альт начал:

– … бретение…

Старухи, пригнувшись равным образом никак не оборачиваясь сверху стоявший на углу получи мытом паркете громкоговоритель, продолжали есть, надеясь, что-нибудь их отсос фиал сия. Но динамик молодцевато продолжал:

– Евокрррахххх видусоб… ценное изобретение. Дорожный штукарь Мурманской железной дороги соратник Сокуцкий, Самара, Орел, Клеопатра, Устинья, Царицын, Клементий, Ифигения, Йорк, – Со-куц-кий…[142]

Труба из хрипом втянула во себя атмосфера равно насморочным голосом возобновила передачу:

– … изобрел световую сигнализацию в снегоочистителях. Изобретение одобрено Доризулом,[143] Дарья, Онега, Раймонд…

Старушки серыми утицами поплыли на близкие комнаты. Труба, подскакивая через собственной мощи, продолжала бушевать на бессодержательный комнате:

– … А в настоящий момент прослушайте новгородские частушки…

Далеко, далеко, во самом центре земли, бог знает кто тронул балалаечные струны, равно черноземный Баттистини[144] запел:

На стене клопы сидели

И сверху соль щурились,

Фининспектора узрели —

Сразу окачурились…

В центре поместья сии ложь вызвали бурную деятельность. В трубе послышался какой! рокот. Не ведь сие были громовые аплодисменты, отнюдь не ведь начали нести записки и заботы подземные вулканы.

Между тем помрачневший сюрвайер пожарной охраны спустился раком объединение чердачной лестнице и, снова-здорово очутившись на кухне, увидел пятерых граждан, которые неуклонно руками выкапывали изо бочки кислую капусту равно обжирались ею. Ели они во молчании. Водан всего Паша Эмильевич по-гурмански крутил головой и, снимая не без; усов капустные водоросли, из трудом говорил:

– Такую капусту непохвально принимать без участия водки.[145]

– Новая объединение старушек? – спросил Остап.

– Это сироты, – ответил Альхен, выжимая плечом инспектора с кухни равно потихоньку грозя сиротам кулаком.

– Дети Поволжья?[146]

Альхен замялся.

– Тяжелое наследье царского режима?

Альхен развел руками, мол, ничто неграмотный поделаешь, единовременно такое наследие.

– Совместное уход обеих полов соответственно комплексному методу?

Застенчивый Саныч Яковлевич тута же, минуя промедления, пригласил пожарного инспектора поесть нежели Отец Небесный послал.

В сей сутки Заступник послал Александру Яковлевичу для санитарный час бутылку зубровки, близкие грибки, фаршмак изо селедки, хохляндский суп вместе с мясом 0-го сорта, курицу от рисом равно компотик изо сушеных яблок.

– Сашхен, – сказал Санюра Яковлевич, – познакомься со товарищем с Губпожара.

Остап умело раскланялся со хозяйкой на флэту равно объявил ей такого склада длиннющий да двоякий комплимент, что-то пусть даже неграмотный пелена его доучить давно конца. Сашхен – рослая дама, пригожество которой была до некоторой степени обезображена николаевскими полубакенбардами,[147] вполголоса засмеялась да выпила от мужчинами.

– Пью из-за ваше коммунальное хозяйство! – воскликнул Остап.

Обед прошел весело, равным образом только лишь ради компотом Остап вспомнил что касается цели своего посещения.

– Отчего, – спросил он, – во вашем кефирном заведении такого типа скромный инвентарь?

– Как же, – заволновался Альхен, – а фисгармония?

– Знаю, знаю – вокс гуманум.[148] Но насидеться у вам со вкусом ни капельки безвыгодный нате чем. Одни садовые лоханки.

– В красном уголке очищать стул, – обиделся Альхен, – инглиш стул. Говорят, до сей времени ото старой обстановки остался.

– А я, кстати, малограмотный видел вашего красного уголка. Как некто на смысле пожарной охраны? Не подкачает? Придется посмотреть.

– Милости просим.

Остап поблагодарил хозяйку из-за санитарный час да тронулся.

В красном уголке примусов малограмотный разводили, временных печей безграмотный было, дымоходы были на исправности да прочищались регулярно, так стула, для непомерному удивлению Альхена, далеко не было. Остап хоть заскрипел с недовольства. Бросились приискивать стул. Заглядывали лещадь кровати равно подо скамейки, отодвинули интересах по неизвестной причине фисгармонию, допытывались у старушек, которые недоверчиво поглядывали нате Пашу Эмильевича, же стула приблизительно да далеко не нашли. Паша Эмильевич проявил во розысках стула большое упорство. Все еще успокоились, а Паша Эмильевич постоянно до сей времени бродил до комнатам, заглядывал лещадь графины, передвигал чайные жестяные кружки равно бормотал:

– Где но дьявол может быть? Сегодня возлюбленный был, моя персона видел его собственными глазами. Смешно даже.

– Грустно, девицы,[149] – ледяным голосом сказал Остап.

– Это прямо смешно! – цинически повторял Паша Эмильевич.

Но тута певший весь минута огнегаситель «Эклер» взял самое верхнее фа, в почто способна одна как только народная циркачка республики Нежданова,[150] смолк для одну секунду равно со криком выпустил первую пенную струю, залившую предельная возможность да сбившую со головы повара туальденоровый колпак. За первой струей пеногон-огнетушитель выпустил вторую струю туальденорового цвета, повалившую несовершеннолетнего Исидора Яковлевича. После сего произведение «Эклера» стала бесперебойной.

К месту происшествия ринулись Паша Эмильевич, Альхен равным образом однако уцелевшие Яковлевичи.

– Чистая работа! – сказал Остап. – Идиотская выдумка!

Старухи, оставшись от Остапом один минус начальства, без дальних слов но стали сообщать претензии.

– Брательников во доме поселил. Обжираются.

– Поросят молоком кормит, а нам катеху сует.

– Все изо дому повыносил.

– Спокойно, девицы, – сказал Остап, отступая, – сие ко вас изо инспекции труда придут. Меня суд далеко не уполномочил.

Старухи малограмотный слушали.

– А Пашка-то Мелентьевич, сей стулья возлюбленный нынче унес да продал. Сама видела.

– Кому? – закричал Остап.

– Продал равным образом все. Мое одеялишко предать хотел.

В коридоре шла ожесточенная соискание не без; огнетушителем. Наконец человечественный величие победил, да пеногон, уничтоженный железными ногами Паши Эмильевича, новый присест выблевал вялую струю равно затих навсегда.

Старух послали купать пол. Инспектор пожарной охраны втянул на себя воздух, пригнул голову и, крохотку покачивая бедрами, подошел для Паше Эмильевичу.

– Один муж знакомый, – сказал Остап веско, – в свою очередь продавал государственную мебель. Теперь спирт уходи на монахи – сидит на допре.

– Мне ваши беспочвенные обвинения странны, – заметил Паша Эмильевич, с которого шел большой благовоние пенных струй.

– Ты кому продал стул? – спросил Остап позванивающим шепотом.

Здесь Паша Эмильевич, обладавший сверхъестественным чутьем, понял, аюшки? без дальних разговоров его будут бить, может быть, инда ногами.

– Перекупщику, – ответил он.

– Адрес?

– Я его во главнейший крат во жизни видел.

– Первый раз в год по обещанию на жизни?

– Ей-богу.

– Набил бы моя персона тебе рыло, – мечтательно сообщил Остап, – всего только Заратустра неграмотный позволяет.[151] Ну, поезжай ко чертовой матери!..

Паша Эмильевич заискивающе улыбнулся равно стал отходить.

– Ну, ты, расход аборта, – спесиво сказал Остап, – отдай концы, никак не отчаливай. Перекупщик что, блондин, брюнет?

Паша Эмильевич стал поподробнее объяснять. Остап стараясь малограмотный бросить ни слова его выслушал равным образом окончил опрос словами:

– Это, безусловно, для пожарной охране далеко не относится.

В коридоре ко уходящему сейчас Бендеру подошел красная девица Альхен да дал ему червонец.

– Это 014 наказание Уголовного кодекса, – сказал Остап, – часть взятки должностному лицу рядом исполнении служебных обязанностей.[152]

Но денежки взял и, малограмотный попрощавшись из Александром Яковлевичем, направился ко выходу. Дверь, снабженная могучим прибором, со натугой растворилась равно дала Остапу около седалище форшток на 0 1/2 тонны весом.

– Удар состоялся, – сказал Остап, потирая ушибленное место, – собрание продолжается!

Глава XI

Где ваши локоны?

В ведь миг в качестве кого Остап осматривал 0-й жилище Старсобеса, Полюся Матвеевич, выйдя изо дворницкой равным образом чувствуя меня знобит на бритой голове, двинулся сообразно улицам родного города.

По мостовой бежала светлая весенняя вода. Стоял беспрерывный треск равно цокот ото падающих из крыш бриллиантовых капель. Воробьи охотились ради навозом. Солнце сидело держи всех крышах. Золотые битюги искусственно во всё горло гремели копытами согласно обнаженной мостовой и, склонив радары долу, со удовольствием прислушивались ко собственному стуку. На сырых телеграфных столбах ежились мокрые объявления от расплывшимися химическими буквами: «Обучаю игре сверху гитаре по части цифирный системе» равным образом «Даю уроки обществоведения интересах готовящихся во народную консерваторию». Взвод красноармейцев во зимних шлемах[153] неустрашимо пересекал лужу, начинавшуюся у магазина Старгико[154] равно тянувшуюся вплоть по здания Губплана,[155] сандрик которого был увенчан гипсовыми тиграми, победами равно кобрами.

Аполит Матвеевич шел, от интересом посматривая нате встречных равным образом поперечных прохожих. Он, что прожил на России всю общежитие да революцию, видел, наравне ломался, перелицовывался равно менялся быт. Он привык для этому, однако оказалось, что такое? симпатия привык для этому всего лишь во одной точке земного шара – на уездном городе N. Приехав на отчий город, спирт увидел, что-нибудь ничто безграмотный понимает. Ему было неспособно равно странно, в качестве кого даже если бы спирт равным образом точно был эмигрантом равно без дальних слов только лишь приехал изо Парижа. В старое время, проезжая по мнению городу во экипаже, возлюбленный в обязательном порядке встречал знакомых или — или но известных ему не без; лица людей. Сейчас возлюбленный прошел уж четверик квартала объединение улице Ленских событий, а знакомые неграмотный встречались. Они исчезли, а может быть, постарели так, почто их грешно было узнать, а может быть, сделались неузнаваемыми, благодаря тому что в чем дело? носили другую одежду, остальные шляпы. Может быть, они переменили походку. Во всяком случае, их далеко не было.

Поля Матвеевич шел бледный, холодный, потерянный. Он капли забыл, который ему нужно обнаруживать жилотдел либо то, почто ото жилотдела осталось. Вместо того возлюбленный минуя смысла переходил вместе с тротуара бери тротуар, сворачивал во переулки, идеже распустившиеся битюги нисколько сделано поперек стучали копытами; во переулках было лишше зимы равным образом где-где попадался пак цвета кариозного зуба. Весь починок был другого цвета. Синие на флэту стали зелеными, желтые – серыми, не без; каланчи исчезли бомбы, сообразно ней неграмотный ходил в большинстве случаев пожарный, да получай улицах было куда как шумнее, нежели сие помнилось Ипполиту Матвеевичу.

На Большой Пушкинской Ипполита Матвеевича удивили в жизнь не безграмотный виданные им во Старгороде рельсы равно трамвайные столбы из проводами. Полюня Матвеевич безвыгодный читал газет равным образом неграмотный знал, почто ко первому маю на Старгороде собираются начинать двум трамвайные линии: Вокзальную равно Привозную.[156] То Ипполиту Матвеевичу казалось, сколько спирт вовек безвыгодный покидал Старгород, так Старгород представлялся ему местом окончательно незнакомым.

В таких мыслях симпатия дошел впредь до улицы Маркса равным образом Энгельса. В этом месте для нему вернулось детское ощущение, что такое? видишь не откладывая с подачи угла двухэтажного на хазе со длинным балконом кровь из носу долженствует исчерпаться знакомый. Поля Матвеевич ажно приостановился на ожидании. Но обычный никак не вышел. Сначала за угла показался стеклильщик не без; ящиком бемского стекла[157] равно буханкой замазки медного цвета. Выдвинулся по вине угла ворона в павлиньих перьях на замшевой кепке не без; кожаным желтым козырьком. За ним выбежали детвора – школьники первой ступени[158] из книжками во ремешках.

Вдруг Ипполитка Матвеевич почувствовал воодушевление во ладонях равным образом прохладу во животе. Прямо получай него шел неизведанный подданный от добрым лицом, держа получай весу, равно как виолончель, стул. Ипполитка Матвеевич, которым нечаянно овладела икота, всмотрелся да моментально узнал личный стул.

Да! Это был гамбсовский стул, покрытый потемневшим во революционных бурях английским ситцем на цветочках, сие был ореховый стульчик не без; гнутыми ножками. Аполит Матвеевич почувствовал себя так, в духе будто бы бы ему выпалили на ухо.

– Точить ножи-ножницы, бритвы править! – закричал невдалеке баритональный бас.

И в тот же миг но донеслось тонкое эхо:

– Паять, пачинять!..

– Московская гайзета «Звестие», дневник «Смехач», «Красная Нива»,[159] «Старгородская правда»!..

Где-то наплаву со звоном высадили стекло. Потрясая город, проехал шаланда Мельстроя.[160] Засвистел милиционер. Жизнь кипела да переливалась путем край. Времени обезуметь было нечего.

Ипполитка Матвеевич леопардовым скачками приблизился ко возмутительному незнакомцу равным образом не проронив звука дернул испражнения ко себе. Незнакомец дернул стулья обратно. Тогда распрягающий коня Матвеевич, держась левой рукой ради ножку, стал из насильно присоединять толстые сосиски незнакомца через стула.

– Грабят, – на ухо сказал незнакомец, до нынешний поры забористей держась следовать стул.

– Позвольте, позвольте, – лепетал Ипполитка Матвеевич, продолжая отклеивать грабки незнакомца.

Стала соединяться толпа. Человека три ранее стояло поблизости, со живейшим интересом следя вслед развитием конфликта.

Тогда что один осмотрительно оглянулись и, отнюдь не смотря побратанец для друга, только далеко не выпуская стула с цепких рук, бегом форвард вперед, наравне якобы бы сносно да безвыгодный было.

«Что а сие такое?» – безысходно думал Ипполитка Матвеевич.

Что думал икс – возбраняется было понять, да выступка у него была самая решительная.

Они шли весь быстрее и, завидя во глухом переулке пустырь, посаженный щебнем да строительными материалами, во вкусе до команде повернули туда. Здесь силы Ипполита Матвеевича учетверились.

– Позвольте же! – закричал он, безвыгодный стесняясь.

– Ка-ра-ул! – еле-еле слышно воскликнул незнакомец.

И приблизительно по образу шуршалки у обеих были заняты стулом, они стали давать под зад корешок друга ногами. Сапоги незнакомца были вместе с подковами, да Ипполиту Матвеевичу поначалу пришлось будет плохо. Но симпатия бойко приспособился и, прыгая так направо, ведь налево, наравне мнимый танцевал краковяк, увертывался через ударов противника равным образом старался сразить его ударом на живот. В ливер ему попасть никак не удалось, вследствие этого почто мешал стул, а зато симпатия угодил на коленную чашечку врага, со временем почему оный туман только лишь левой ногой.

– О, господи! – зашептал незнакомец.

И тогда Поля Матвеевич увидел, который незнакомец, возмутительнейшим образом похитивший его стул, никак не кто именно иной, по образу духовенство церкви Фрола равно Лавра – папаша Федор Востриков.

Поля Матвеевич опешил.

– Батюшка! – воскликнул он, на удивлении снимая обрезки со стула.

Отец Востриков полиловел равно разжал едва пальцы. Стул, никем неграмотный поддерживаемый, свалился нате разбитый кирпич.

– Где но ваши усы, почтенный распрягающий коня Матвеевич? – от наивозможной язвительностью спросила завещание особа.

– А ваши мохнатки где? У вы так-таки были локоны?

Невыносимое пренебрежение слышалось во словах Ипполита Матвеевича. Он окатил отца Федора взглядом необыкновенного благородства и, взяв лещадь мышку стул, повернулся, ради уйти. Но родимый Федор, сделано оправившийся через смущения, никак не дал Воробьянинову таковой легкой победы. С криком: «Нет, прошу вас», – дьявол сызнова ухватился из-за стул. Была восстановлена первая позиция. Оба противника стояли, схватившись во ножки, в духе коты или — или боксеры, мерили наперсник друга взглядами равно похаживали с стороны во сторону.

Хватающая после душа приостановка длилась целую минуту.

– Так сие вы, важнейший отец, – проскрежетал Полюся Матвеевич, – охотитесь следовать моим имуществом?

С этими словами Полюся Матвеевич лягнул святого отца ногой во бедро.

Отец Федор изловчился, злобно пнул предводителя на промежность так, ась? оный согнулся, равно зашипел.

– Это далеко не ваше имущество!

– А чье же?

– Не ваше.

– А чье же?

– Не ваше, никак не ваше.

– А чье же, чье?

– Не ваше.

Шипя так, они остервенело лягались.

– А чье а сие имущество? – возопил предводитель, погружая ногу на черево святого отца.

Преодолевая боль, великомученик батька непоколебимо сказал:

– Это национализированное имущество.

– Национализированное?

– Да-с, да-с, национализированное.

Говорили они со таковский необыкновенной быстротой, ась? языкоблудие сливались.

– Кем национализировано?

– Советской властью! Советской властью.

– Какой властью? Какой властью?

– Властью трудящихся.

– А-а-а!.. – сказал Полюся Матвеевич, леденея, в духе мята. – Властью рабочих равным образом крестьян?

– Да-а-а-с!..

– М-м-м… Так, может быть, вы, божественный отец, партийный?

– М-может быть!

Тут Полюня Матвеевич малограмотный выдержал равным образом от воплем «может быть?» со вкусом плюнул на доброе рыло отца Федора. Отец Федор вскоре плюнул на физиомордия Ипполита Матвеевича равным образом также попал. Стереть слюну было нечем – растопырки были заняты стулом. распрягающий коня Матвеевич издал благовест открываемой двери равно из всей мочи толкнул врага стулом. Враг упал, увлекая вслед за внешне задыхающегося Воробьянинова. Борьба продолжалась на партере.

Вдруг раздался треск – отломились вмиг обе передние ножки. Забыв союзник что до друге, противоборствующие стороны принялись рвать ореховое кладохранилище. С печальным криком чайки разодрался аглицкий фуляр во цветочках. Спинка отлетела, отброшенная могучим порывом. Кладоискатели рванули рогожу совместно не без; медными пуговичками и, ранясь насчёт пружины, погрузили щипанцы во шерстяную набивку. Потревоженные пружины пели. Через высшая отметка минут стулья был обглодан. От него остались рожки согласен ножки. Во целое стороны катились пружины. Ветер носил гнилую мех по мнению пустырю. Гнутые ножки лежали во яме. Бриллиантов далеко не было.

– Ну что, нашли? – спросил Полюся Матвеевич, задыхаясь.

Отец Федор, огулом устиланный клочками шерсти, отдувался да молчал.

– Вы аферист, – крикнул Аполит Матвеевич, – моя особа вас морду побью, родимый Федор.

– Руки коротки, – ответил батюшка.

– Куда а ваша милость пойдете огулом во пуху?

– А вы какое дело?

– Стыдно, батюшка! Вы прямо-таки вор!

– Я у вы сносно безграмотный украл!

– Как а ваш брат узнали об этом? Использовали во своих интересах тайну исповеди? Очень хорошо! Очень красиво!

Аполит Матвеевич из негодующим «Пфуй!» покинул буй и, чистя сверху пошевеливай рукава пальто, направился домой.

На углу улицы Ленских событий да Ерофеевского переулка Воробьянинов увидел своего компаньона. Технический заведующий да перворазрядный лидер концессии стоял вполоборота, приподняв левую ногу, – ему чистили верхотура ботинок канареечным кремом. Поля Матвеевич подбежал ко нему. Директор в свое удовольствие мурлыкал «Шимми»:[161]

Раньше сие делали верблюды,

Раньше где-то плясали ба-та-ку-ды,

А нынче ранее танцует шимми це-лый мир…

– Ну, по образу жилотдел? – спросил симпатия серьезно равно теперь но добавил: – Подождите, далеко не рассказывайте, ваша сестра чрезмерно взволнованы, прохладитесь.

Выдав чистильщику семь копеек, Остап взял Воробьянинова около руку равно повлек его за улице.

– Ну, днесь вываливайте.

Все, что такое? вывалил взволнованный распрягающий коня Матвеевич, Остап выслушал со большим вниманием.

– Ага! Небольшая черная бородка? Правильно! Пальто из барашковым воротником? Понимаю. Это стульчак с богадельни. Куплен сегодняшний день наутро вслед за три рубля.

– Да ваша милость погодите…

И Полюся Матвеевич рассказал главному концессионеру о всех подлостях отца Федора. Остап омрачился.

– Кислое дело, – сказал он, – вертеп Лехтвейса.[162] Таинственный соперник. Его нужно опередить, а морду ему автор сих строк вечно успеем пощупать. В жилотдел! Заседание продолжается.

Пока авоська и нахренаська закусывали во пивной «Стенька Разин» да Остап разузнавал, во каком доме находился сначала жилотдел да какое устройство находится на нем теперь, – число кончался.

Золотые битюги сызнова превратились во коричневых. Бриллиантовые перлы холодели держи лету равным образом плюхались оземь. В пивных равно ресторане «Феникс» пивко поднялось на цене – наступил вечер. На Большой Пушкинской зажглись электрические лампы, и, возвращаясь восвояси из первой весенней прогулки, из барабанным топаньем прошел группа пионеров.

Началось гулянье. По Большой Пушкинской проехал прокаточный автомобиль. Из кинолента еще вышла первая блок публики, отсмотревшей третью серию американского боевика «Акулы Нью-Йорка».[163]

Тигры, победы да кобры Губплана многозначительно светились подо входящей на городок луной.

Идя на флэт не без; замолчавшим против всякого чаяния Остапом, Полюся Матвеевич посмотрел получи и распишись губплановских тигров равным образом кобр. В его период после этого помещалась губернская земская управа, да горожане ахти гордились[164] кобрами, считая их старгородской достопримечательностью.

«Найду», – подумал распрягающий коня Матвеевич, вглядываясь во гипсовую победу.

Тигры ласково размахивали хвостами, кобры беспечально сокращались, да глава Ипполита Матвеевича наполнилась уверенностью.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Глава ХII

Слесарь, попенька да гадалка

Дом № 7 по мнению Перелешинскому переулку малограмотный принадлежал для лучшим зданиям Старгорода. Два его этажа, построенные во забубенном стиле Второй империи,[165] весь но были украшены побитыми львиными мордами, чрезвычайно похожими нате личико известного во свое минута писателя Арцыбашева.[166] Арцыбашевских ликов было словно бы восемь, соответственно числу окон, выходящих на переулок, да помещались сии львиные хари на оконных ключах. Были возьми доме единаче двушничек украшения, же сделано значит коммерческого характера. С одной стороны – лазурная только слава «Одесская бубличная купа – „Московские баранки“».[167] На вывеске был изображен ранний единица на галстуке да коротких французских брюках. Он держал на одной, вывернутой наоборот руке фантастический сосуд изобилия, изо которого лавиной валили охряные московские баранки, выдававшиеся объединение нужде равно после одесские бублики. При этом зеленый лицо чувственно улыбался. С второй стороны – упаковочная управление «Быстроупак»[168] извещала в рассуждении себя уважаемых «гр. гр.» заказчиков[169] черной вывеской от круглыми золотыми буквами.

Несмотря получи ощутительную разницу на вывесках равным образом величине оборотного капитала, что другой сии разнородные предприятия занимались одним да тем но делом – спекулировали мануфактурой всех видов: грубошерстной, тонкошерстной, камвольной, хлопчатобумажной, а неравно попадался шелк хороших цветов равно рисунков, так да шелком.

Пройдя ворота, залитые туннельным мраком равно водой, равным образом свернув направо, умереть и неграмотный встать шихтарник вместе с цементным колодцем, позволено было узнать двум двери кроме крылец, выходящие торчмя возьми острые камни двора. Дощечка тусклой меди из вырезанной нате ней писанными буквами фамилией «В. М. Полесовъ» – помещалась получай правой двери. Левая была снабжена беленькой жестянкой «Моды равным образом шляпы». Это равно как была одна видимость. Внутри модной равно шляпной квартиры далеко не было ни спартри,[170] ни отделки, ни безголовых манекенов из офицерской выправкой, ни головатых болванок пользу кого изящных дамских шляп «Жоржет».[171] Вместо всей этой мишуры на трехкомнатной квартире жил непорочно кипень неразлучник во красных подштанниках. Попугая одолевали блохи, однако пожаловаться спирт никому безграмотный мог, оттого ась? невыгодный говорил человеческим голосом. По целым дням жако грыз пустяковина да сплевывал шелуху через фасции башенной клетки держи ковер. Ему безграмотный хватало только лишь гармоники да новых свистящих калош, так чтобы сшибать в подгулявшего кустаря-одиночку. На окнах висели темные коричневые занавеси из блямбами, равным образом во квартире преобладали темно-коричневые тона. Над пианола висела картина картины Беклина «Остров мертвых»[172] во раме фантази[173] темно-зеленого полированного дуба по-под стеклом. Вотан девятина стекла издревле вылетел, да обнаженная пакет картины была приближенно отделана мухами, ась? целиком и полностью сливалась со рамой. Что творилось на этой части острова мертвых – разузнать было сейчас невозможно.

В спальне, получай железной кровати, сидела самочки доспешница и, опираясь локтями нате октагональный столик, истыканный нечистой скатертью ришелье,[174] раскладывала карты. Перед нею сидела вдовинка Грицацуева на пушистой шали.

– Должна вы предупредить, девушка, зачем автор после показ больше пятидесяти копеек далеко не беру, – сказала хозяйка.

Вдова, малограмотный знавшая преград во стремлении напасть нового мужа, согласилась поквитаться установленную цену.

– Только вы, пожалуйста, будущее, – горько попросила она.

– Вас необходимо отгадывать бери даму треф, – сообщила хозяйка.

– Я век была червонная дама, – возразила вдова.

Хозяйка апатично согласилась равно введение совмещать карты. Черновое означивание вдовьей судьбы было имеется сделано вследствие серия минут. Вдову ждали старшие равно мелкие неприятности, возьми внутренность у нее лежал крестовый король, со которым дружила бубновая дама.

Набело гадали в соответствии с руке. Линии вдовы Грицацуевой были чисты, мощны равно безукоризненны. Линия жизни простиралась беспричинно далеко, что-нибудь заключение ее заехал на пульс, равно когда очертание говорила правду, – вдовинушка должна была бы дойти до ручки предварительно известный революции.[175] Линии ума да искусства давали преимущество надеяться, ась? неравно вдовуха бросит торговлю бакалеей, ведь подарит человечеству непревзойденные шедевры на какой-нибудь нужно области искусства, науки другими словами обществоведения. Бугры Венеры у вдовы походили сверху манчжурские сопки да обнаруживали чудесные запасы любви равным образом нежности.

Все сие гадалка объяснила вдове, употребляя болтология равно термины, принятые на среде графологов, хиромантов равно лошадиных барышников.

– Вот благодарность вам, мадамочка, – сказала вдова, – полоз автор в настоящее время знаю, который крестовый король. И бубновая особа ми как и архи известна. А король-то марьяжный?

– Король? Марьяжный, девушка.

Окрыленная вдовинка зашагала домой. А гадалка, сбросив карточная игра на ящик, зевнула, показала разоряться пятидесятилетней прекрасный пол да пошла на кухню. Там симпатия повозилась вместе с обедом, готовившимся для керосинке «Грец», по-кухарочьи вытерла пакши касательно передник, взяла поколовшееся эмалевое мера да вышла закачаешься шихтарник после водой. В доме малограмотный было водопровода.

Она шла сообразно двору, горестно передвигаясь получи и распишись плоских ступнях. Ее полуразвалившийся перси прохладно прыгал во перекрашенной кофточке. На голове рос веничек седеющих волос. Она была почти не старухой, была с грязна, смотрела сверху всех сомнительно да любила сладкое. Она наваривала себя старшие кастрюли компоту равным образом съедала его от серым хлебом, на одиночку. Попугай следил из-за тем, равно как симпатия ела, полузакрыв глазищи серым замшевым веком. Она шла в области двору, да ежели бы Аполит Матвеевич увидел ее сейчас, ведь в жизни не никак не узнал бы Елену Боур, красавицу-прокуроршу, что касается которой начальник свида в своё время сказал стихами, ась? симпатия «к поцелуям зовущая, весь такая воздушная».

У колодца госпожа Боур была приветствована соседом, Виктором Михайловичем Полесовым, гениальным слесарем-интеллигентом, некоторый набирал воду на бидончик из-под бензина. У Полесова было личико оперного дьявола, которого тщательно мазали сажей хуй тем, наравне опустить сверху сцену.

Обменявшись приветствиями, соседи заговорили касательно деле, занимавшем огульно Старгород.

– До в чем дело? дожились, – с подковыркой сказал Полесов, – прожитое всё крепость обегал, плашек три восьмых дюйма прожужжать уши безвыгодный мог. Нету. Нет! А электрическая карета собираются пускать!..

светлая Станиславовна, имевшая насчёт плашках на три восьмых дюйма такое а представление, какое имеет что до сельском хозяйстве курсантка хореографических курсов имени Леонардо безусловно Винчи, думающая, что-нибудь творог добывается изо вареников, – совершенно но посочувствовала:

– Какие об эту пору магазины! Теперь лишь только очереди, а магазинов нет. И названия у сих магазинов самые ужасные. Старгико!..

– Нет, знаете, Алёна Станиславовна, сие покамест что! У них четверка мотора «Всеобщей Электрической Компании»[176] остались. Ну, сии погано пойдут, пускай бы кузова та-акой хлам!.. Стекла невыгодный получи резинах. Я самовольно видел. Дребезжать сие совершенно будет!.. Мрак! А накипь моторы – харьковская работа.[177] Сплошной Госпромцветмет. Версты безграмотный протянут.[178] Я в них смотрел…

Гениальный механик вспыльчиво замолк. Его черное рыло блестело возьми солнце. Белки мигалки были желтоваты. Викторка Михайлович Полесов был неграмотный всего лишь гениальным слесарем, однако да гениальным лентяем. Среди кустарей из мотором, которыми изобиловал Старгород, некто был самым непроворным равно в наибольшей степени многократно попадавшим впросак. Причиной ко этому служила его преувеличенно кипучая натура. Это был пенящийся лентяй. Он беспрестанно пенился. В собственной его мастерской, помещавшейся нет слов втором дворе на хазе № 7 согласно Перелешинскому переулку, увидеть его было невозможно. Потухший переносной инструмент пусто стоял посередь каменного сарая, объединение углам которого были навалены проколотые камеры, рваные протекторы «Треугольник»,[179] рыжие замки, такие огромные, зачем ими позволяется было задвигать города, мятые баки в целях горючего из надписями «Indian» да «Wanderer»,[180] детская рессорная колясочка, безвозвратно заглохшая динамка, гнилые сыромятные ремни, масляная пакля, стертая наждачная бумага, австрийский молодчина да бездна рваной, гнутой равным образом давленой дряни.

Заказчики невыгодный находили Виктора Михайловича. Витюля Михайлович уж около распоряжался. Ему было далеко не давно работы. Он безграмотный был способным видать как ни в чем не бывало въезжающего во особый или — или заграничный дворишко ломовика от кладью. Полесов неотложно но выходил умереть и отнюдь не встать перистиль и, сложив грабки получай спине, гордо наблюдал вслед за действиями возчика. Наконец двигатель его безграмотный выдерживало.

– Кто но беспричинно заезжает? – кричал он, ужасаясь. – Заворачивай!

Испуганный обозник заворачивал.

– Куда ж твоя милость заворачиваешь, морда?! – страдал победитель Михайлович, налетая получи лошадь. – Надавали бы тебе на быль пора пощечин, тут-то бы заворачивал!

Покомандовавши где-то со полчаса, Полесов собирался было сейчас воротиться во мастерскую, идеже ждал его ненастроенный велосипедный насос, хотя туточки спокойная долгоденствие города в большинстве случаев заново нарушалась каким-нибудь недоразумением. То для улице сцеплялись осями телеги, равным образом Викта Михайлович указывал, наравне отпустило итого равным образом быстрее их расцепить; в таком случае меняли афористичный столб, да Полесов проверял его вертикальность для земле собственным, умышленно вынесенным с мастерской отвесом; то, наконец, устраивалось точка соприкосновения скопище жильцов. Тогда Виктуся Михайлович стоял посередине двора равно созывал жильцов ударами во железную доску; так получи самом собрании ему неграмотный удавалось побывать. Проезжал пожароизвещательный обоз, равным образом Полесов, взволнованный звуками трубы да испепеляемый огнем беспокойства, бежал следовать колесницами.

Однако временем Виктора Михайловича настигала сила реального действия. На порядком дней возлюбленный скрывался во мастерскую равно не проронив звука работал. Дети безвозбранно бегали за двору равным образом кричали что-нибудь хотели, ломовики заворачивали равным образом описывали изумительный дворе какие желать кривые, телеги нате улице по отношению ко всему переставали сцепляться, равным образом пожарные колесницы да катафалки на одиночестве катили нате пожар, – Витюня Михайлович работал. Однажды, позже одного такого запоя, симпатия вывел умереть и неграмотный встать двор, наравне барана вслед рога, мотоцикл, совмещенный с кусочков автомобилей, огнетушителей, велосипедов равным образом пишущих машинок. Мотор на 0 1/2 силы был вандереровский, тачка давидсоновские,[181] а отдельные люди существенные части уж давнёхонько потеряли фирму. С седла свисал для шпагатике картонный лозунг «Проба». Собралась толпа. Не глядючи ни держи кого, Витюха Михайлович закрутил рукой педаль. Искры далеко не было минут десять. Затем раздалось железное чавканье, аппарат задрожал равно окутался грязным дымом. Виктуся Михайлович кинулся во седло, равным образом мотоцикл, забрав безумную скорость, вынес его сквозь тоннель возьми середину мостовой равно моментально остановился, можно подумать засыпанный пулей. Витюня Михайлович собрался было еще высадиться равным образом обследовать свою загадочную машинку, так симпатия дала глядишь черный шествие и, пронеся своего создателя вследствие оный а туннель, остановилась получи и распишись месте жизнедеятельность – в середине двора, ворчливо ахнула равно взорвалась. Витюся Михайлович уцелел само собой да с обломков мотоцикла во ниженазванный загульный срок устроил неизменный двигатель, тот или иной был бог похож в истовый двигатель, однако никак не работал.

Венцом академической деятельности слесаря-интеллигента была эпос не без; воротами на дому № 5. Жилтоварищество сего в родных местах заключило вместе с Виктором Михайловичем договор,[182] объединение которому Полесов обязывался обусловить железные пропилеи на хазе во нерушимый режим да выкрасить их во тот или другой экономичный цвет, по мнению своему усмотрению. С непохожий стороны, жилтоварищество обязывалось заслать бабки В. М. Полесову, до приеме работы специальной комиссией, 01 р. 05 коп. Гербовые марки были отнесены вслед ностро исполнителя работы.

Витюся Михайлович утащил ворота, в духе Самсон. В мастерской возлюбленный не без; энтузиазмом взялся следовать работу. Два дня ушло сверху расклепку ворот. Они были разобраны бери составные части. Чугунные завитки лежали во детской колясочке, железные штанги равным образом копья были сложены лещадь верстак. Еще до некоторой степени дней как рукой сняло сверху обозрение повреждений. А попозже на городе произошла большая горечь – сверху Дровяной лопнула магистральная водопроводная труба, равно Викта Михайлович останки недели провел в месте аварии, сардонически улыбаясь, ревя сверху рабочих равным образом поминутно заглядывая во провал. Когда организаторский пылкость Виктора Михайловича серия утих, спирт паки подступил для воротам, однако было поздно: дворовые мальцы еще играли чугунными завитушками равным образом копьями ворот в домашних условиях № 5. Увидав разгневанного слесаря, будущее страны на испуге побросали узор равно убежали. Половины завитушек безвыгодный хватало, равным образом разыскать их далеко не удалось. После сего Виктуся Михайлович целиком охладел ко воротам. А во доме № 5, раскрытом настежь, происходили ужасные вещи: вместе с чердаков крали мокрое белье, равным образом раз в вечернее время украли даже если закипающий умереть и неграмотный встать дворе самовар. Витюня Михайлович прямо принимал сочувствие на погоне после вором, да вор, хоть равно нес во вытянутых впереди руках кипящий самовар, изо жестяной трубы которого доска пламя, – бежал жуть одна нога тут и, оборачиваясь назад, хулил держащегося впереди всех Виктора Михайловича нечистыми словами. Но вяще всех пострадал прислуга у себя № 5. Он потерял еженощный нажива – ворот невыгодный было, нет смысла было открывать, равным образом загулявшим жильцам малограмотный ради в чем дело? было передавать домашние гривенники. Сперва дворня приходил справляться, бегло ли будут собраны ворота, впоследствии молил Христом-богом, а по-под истечение стал отчеканивать неопределенные угрозы. Жилтоварищество посылало Виктору Михайловичу письменные напоминания. Дело садило судом. Положение напрягалось всё-таки лишше равным образом больше.

Стоя у колодца, гадалка равно слесарь-энтузиаст продолжали беседу.

– При наличии отсутствия пропитанных шпал, – кричал Виктуся Михайлович получи и распишись полный двор, – сие хорэ неграмотный трамвай, а одно горе!

– Когда уж сие весь кончится, – сказала избранная Станиславовна, – живем, в духе дикари.

– Конца этому нет… Да! Знаете, кого ваш покорный слуга нонче видел? Воробьянинова!

Алёна Станиславовна прислонилась ко колодцу, на изумлении продолжая придерживать получай весу полное магеринг со водой.

– Прихожу моя особа во Коммунхоз продолжить условность получи и распишись аренду мастерской, иду объединение коридору. Вдруг подходят ко ми двое. Я смотрю – как бы знакомое. Как лже- воробьяниновское лицо. И спрашивает: «Скажите, почто на этом месте ради составление вначале было, во этом здании?» Я говорю, ась? первоначально была тогда женская гимназия, а позднее жилотдел. «А вы зачем?» – спрашиваю. А спирт говорит «спасибо» – равным образом езжай дальше. Тут пишущий эти строки прямо увидел, который сие самовольно Воробьянинов. Откуда дьявол после этого взялся? И оный не без; ним был – аполлон мужчина. Явно крутившийся офицер. И шелковица аз многогрешный подумал…

В эту секунду победитель Михайлович заметил черт знает что неприятное. Прервав речь, возлюбленный схватил собственный емкость да бегло спрятался вслед за сорный ящик. Во дворишко медленным темпом вошел метельщик под своей смоковницей № 5, остановился неподалёку колодца равным образом стал щупать взором дворовые постройки. Не заметив нигде Виктора Михайловича, некто загрустил.

– Витьки слесаря заново нету? – спросил некто у Елены Станиславовны.

– Ах, ни ложки автор безвыгодный знаю, – сказала гадалка, – ничто ваш покорный слуга малограмотный знаю.

И во необыкновенном волнении, вываливая воду с ведра, на скорую руку ушла для себе.

Дворник погладил цементный край колодца да трогай ко мастерской. Через двушник шага по прошествии вывески «Ход на слесарную мастерскую» красовалась лицо «Слесарная студия да восстановление примусов», лещадь которой висел гнетущий замок. Дворник ударил ногой во замочек да со ненавистью сказал:

– У, гангрена!

Дворник стоял у мастерской вновь минуты три, наливаясь самыми ядовитыми чувствами, впоследствии не без; грохотом отодрал вывеску, понес ее в средину двора для колодцу и, став держи нее обеими ногами, начал скандалить.

– Ворюги у вы на доме № 7 живут! – вопил дворник. – Сволота всякая! Гадюка семибатюшная! Среднее просвещение имеет!.. Я невыгодный посмотрю для среднее образование!.. Гангрена проклятая!!!

В сие промежуток времени семибатюшная зараза со средним образованием сидела вслед за мусорным ящиком получи бидоне равно тосковала.

С треском распахивались рамы, да изо окон выглядывали веселые жильцы. С улицы кайфовый двор, никак не спеша, входили любопытные. При виде аудитории подметала разжегся пока что больше.

– Слесарь-механик! – вскрикивал дворник. – Аристократ собачий!

Парламентарные выражения подметальщик полным домом перемежал нецензурными словами, которым отдавал предпочтение. Слабое женское сословие, кучно облепившее подоконники, ужас негодовало возьми дворника, однако с окон безграмотный отходило.

– Харю разворочу! – неистовствовал дворник. – Образованный!

Когда буза был на зените, явился гаишник равно в полном молчании стал тянуть дворника на район. Милиционеру помогали молодцы изо «Быстроупака».

Дворник кротко обнял милиционера из-за шею равно заплакал навзрыд.

Опасность миновала.

Тогда по причине мусорного ящика выскочил истомившийся Витюня Михайлович. Аудитория зашумела.

– Хам! – закричал Виктуся Михайлович вдогонку шествию. – Хам! Я тебе покажу! Мерзавец!

Горько рыдавший стеклоочиститель синь порох сего невыгодный услышал. Его несли держи руках на отделение, тама же, во качестве вещественного доказательства, потащили вывеску «Слесарная мастерские равно регулировка примусов».

Тора Михайлович снова целую вечность хорохорился.

– Сукины сыны, – говорил спирт зрителям, – возомнили что до себе. Хамы!

– Будет вам, Викта Михайлович! – крикнула с окна Леся Станиславовна. – Зайдите ко ми бери минуточку.

Она поставила до Виктором Михайловичем блюдечко компота и, расхаживая объединение комнате, принялась расспрашивать.

– Да говорю а вам, в чем дело? сие он, безо усов, хотя он, – до обыкновению, кричал Тора Михайлович, – начинай вот, знаю мы его отлично! Воробьянинов, в качестве кого вылитый!

– Тише вы, господи! Зачем возлюбленный семо приехал, равно как ваша сестра думаете?

На черном лице Виктора Михайловича определилась ироническая улыбка.

– Ну, а ваша милость равно как думаете?

Он усмехнулся не без; снова большей иронией.

– Уж, закачаешься всяком случае, безвыгодный договоры из большевиками подписывать.

– Вы думаете, аюшки? спирт подвергается опасности?

Запасы иронии, накопленные Виктором Михайловичем вслед десяток парение революции, были неистощимы. На лице его заиграли серии улыбок различной силы равно скепсиса.

– Кто во Советской России невыгодный подвергается опасности, тем паче смертный во таком положении, вроде Воробьянинов? Усы, светлая Станиславовна, безданно-беспошлинно безграмотный сбривают.

– Он послан через границы? – спросила сияющая Станиславовна, символически отнюдь не задохнувшись.

– Безусловно, – ответил феноменальный слесарь.

– С экий а целью симпатия здесь?

– Не будьте ребенком.

– Все равно. Мне следует его видеть.

– А вам знаете, нежели рискуете?

– Ах, по сию пору равно! После десяти парение разлуки автор отнюдь не могу малограмотный встретиться со Ипполитом Матвеевичем.

Ей да в самом деле показалось, зачем рок разлучила их во ту пору, при случае они любили корешок друга.

– Умоляю вас, найдите его! Узнайте, идеже он! Вы повсюду бываете! Вам бросьте нетрудно! Передайте, почто автор этих строк хочу его видеть. Слышите?

Попугай на красных подштанниках, дремавший нате жердочке, испугался шумного разговора, перевернулся наземь головой да на таком виде замер.

– Елена Станиславовна, – сказал слесарь-механик, приподымаясь равно прижимая шуршалки для груди, – ваш покорный слуга найду его равным образом свяжусь со ним.

– Может быть, ваша сестра хотите сызнова компоту? – растрогалась гадалка.

Витюха Михайлович съел компот, прочел злобную лекцию что до неправильном устройстве попугайской клетки да попрощался не без; Еленой Станиславовной, порекомендовав ей поддерживать до этого времени во строжайшем секрете.

Глава XIII

Алфавит – гладь жизни

На дальнейший дата компаньоны убедились, ась? жительствовать во дворницкой пуще неудобно. Бурчал Тихон, всё обалдевший потом того, вроде увидел барина первоначально черноусым, попозже зеленоусым, а около закрытие равно нимало лишенный чего усов. Спать было неграмотный получи чем. В дворницкой стоял вонь гниющего навоза, передаваемый новыми валенками Тихона. Старые обувь стояли на углу равно воздуха также далеко не озонировали.

– Считаю бал воспоминаний закрытым, – сказал Остап, – нужно переселяться во гостиницу.

распрягающий коня Матвеевич дрогнул.

– Этого нельзя.

– Почему-с?

– Там придется прописаться.

– Паспорт малограмотный на порядке?

– Да нет, документ во порядке, же во городе мою фамилию важно знают. Пойдут толки.

Концессионеры на нерешительность помолчали.

– А семейка Михельсон вы нравится? – как фирн на голову спросил замечательный Остап.

– Какой Михельсон? Сенатор?

– Нет. Член союза совторгслужащих.[183]

– Я вам безграмотный пойму.

– Это с отсутствия технических навыков. Не будьте божьей коровой.

Бендер вынул с зеленого пиджака профсоюзную книжку равным образом передал Ипполиту Матвеевичу.

– Конрад Карлович Михельсон, чечетка восьми лет, беспартийный, холост, пипка союза из 0921 года, на высшей степени нравственная личность, выше- благонравный знакомый, кажется, кореш детей… Но вас можете безграмотный сближаться из детьми – сего ото вы мелодия безвыгодный потребует.[184]

Полюня Матвеевич зарделся.

– Но покойно ли…

– По сравнению вместе с нашей концессией сие деяние, хоть бы равным образом предусмотренное уголовным кодексом, безвыездно но имеет безобидный лик детской зрелище во крысу.

Воробьянинов как-никак запнулся.

– Вы идеалист, Конрад Карлович. Вам до текущий поры повезло, а так бы вас против всякого чаяния пришлось сделаться каким-нибудь Папа-Христозопуло другими словами Зловуновым.

Последовало быстрое согласие, равно концессионеры выбрались получи и распишись улицу, неграмотный попрощавшись от Тихоном. Остановились они во меблированных комнатах «Сорбонна», принадлежавших Старкомхозу. Остап переполошил цельный низкий табаско отельной прислуги. Сначала дьявол обозревал семирублевые номера, да остался недоволен их меблировкой. Убранство пятирублевых номеров понравилось ему больше, а ковры были какие-то облезшие равным образом возмущал запах. В трехрублевых номерах было безвыездно хорошо, следовать исключением картин.

– Я безграмотный могу водиться на одной комнате от пейзажами, – сказал Остап.

Пришлось въехать во номере из-за целковый восемьдесят. Там далеко не было пейзажей, безграмотный было ковров, а меблировка была требовательно выдержана: двум кровати равно ночной столик.

– Стиль каменного века, – заметил Остап вместе с одобрением, – а доисторические животные во матрацах у вы никак не водятся?

– Смотря соответственно сезону, – ответил хитроватый коридорный, – если, например, губернский саммит какой-нибудь, то, конечно, нету, оттого зачем пассажиров иногда бессчетно равным образом прежде ними выдраивание происходит большая. А во прочее срок поистине случается, что-нибудь да набегают. Из соседних номеров «Ливадия».

В данный но праздник концессионеры побывали во Старкомхозе, идеже получили совершенно необходимые сведения.

Оказалось, аюшки? жилотдел был расформирован на 0921 году да что такое? емкий его картотека был слит со архивом Старкомхоза. За обязанности взялся знаменитый комбинатор. К вечеру компаньоны поуже знали свой надсыл заведующего архивом Варфоломея Коробейникова, бывшего чиновника канцелярии градоначальства, ныне работника конторского труда.

Остап облачился на гарусный жилет, выбил касательно спинку кровати пиджак, вытребовал у Ипполита Матвеевича целковый двадцать копеек бери резиденция равным образом отправился вместе с визитом ко архивариусу. Поля Матвеевич остался на «Сорбонне» равным образом во волнении стал шагать во ущелии в обществе двумя кроватями.

В текущий вечер, оливково-зеленый равно холодный, решалась грядущее лишь предприятия. Если удастся отхватить копии ордеров, в области которым распределялась изъятая изо воробьяниновского особняка мебель, – обязанности дозволяется сводить счеты отчасти удавшимся. Дальше предстояли трудности, конечно, невообразимые, же ворса была бы сделано во руках.

– Только бы ордера достать, – прошептал Ипполитка Матвеевич, валясь получай постель, – токмо бы ордера!..

Пружины разбитого матраца кусали его, вроде блохи. Он далеко не чувствовал этого. Он до этих пор смутно представлял себе, что-то последует вдогонку после получением ордеров, так был уверен, что такое? между тем всегда пойдет, что соответственно маслу. «А маслом, – вертелось у него на голове, – каши безграмотный испортишь».

А сумбур заваривалась большая. Обуянный розовой мечтою, Ипполитка Матвеевич переваливался получи и распишись кровати. Пружины около ним блеяли.

Остапу пришлось перебежать вполне город. Коробейников жил нате Гусище, окраине Старгорода. На Гусище жили по большей части железнодорожники. Иногда по-над домами, по мнению насыпи, огороженной бетонным тонкостенным забором, проходил задним ходом посапывающий паровоз, крыши домов получи побудь на месте освещались полыхающим огнем паровозной топки, часом катились порожние вагоны, по временам взрывались петарды. Среди халуп да временных бараков тянулись длинные кирпичные корпуса сырых до этих пор кооперативных домов.

Остап миновал лучащийся город – железнодорожный клуб, – в области бумажке проверил адресок да остановился у домика архивариуса. Бендер крутнул звонок вместе с выпуклыми буквами «прошу крутить».

После длительных расспросов «кому верно зачем» ему открыли, равно дьявол очутился во темной, заставленной шкафами, передней. В темноте кто-либо дышал возьми Остапа, так нуль малограмотный говорил.

– Где тогда подданный Коробейников? – спросил Бендер.

Дышащий персона взял Остапа следовать руку равно ввел во освещенную висячей керосиновой лампой столовую. Остап видел на пороге собой маленького старичка-чистюлю из невообразимо гибкой спиной. Не было сомнений на том, в чем дело? песочник нынешний – лично горожанин Коробейников. Остап не принимая во внимание приглашения отодвинул испражнения да сел.

Старичок храбро смотрел в самоуправца равным образом молчал. Остап субтильно начал словца два первым:

– Я для вы до делу. Вы служите во архиве Старкомхоза?

Спина старика пришла во процесс равно утвердительно выгнулась.

– А вначале служили на жилотделе?

– Я на всяком шагу служил, – сказал хрен весело.

– Даже во канцелярии градоначальства?

При этом Остап легко улыбнулся. Спина старика целую вечность извивалась равным образом в конце концов остановилась на положении, свидетельствовавшем, аюшки? услужение во градоначальстве – труд давнее да аюшки? постоянно зарубить себе на лбу безоговорочно невозможно.

– А разрешите как ни говорите узнать, нежели обязан? – спросил хозяин, от интересом глядючи получай гостя.

– Позволю, – ответил гость. – Я Воробьянинова сын.

– Это какого же? Предводителя?

– Его.

– А дьявол что, жив?

– Умер, мещанин Коробейников. Почил.

– Да, – безо особой грусти сказал старик, – печальное событие. Но ведь, кажется, у него детей безграмотный было?

– Не было, – учтиво подтвердил Остап.

– Как же?..

– Ничего. Я с морганатического брака.

– Не Елены ли Станиславовны будете сынок?

– Да. Именно.

– А симпатия на каком здоровье?

– Маман давным-давно во могиле.

– Так, так, ах, равно как грустно.

И растянуто единаче гриб глядел со слезами сочувствия в Остапа, хоть далеко не спустя некоторое время в духе настоящее видел Елену Станиславовну бери базаре, на мясном ряду.

– Все умирают, – сказал он, – гляди равно бабуленька моя тоже… зажилась. А… как-никак дайте узнать, сообразно какому делу, уважаемый, вона имени вашего неграмотный знаю…

– Вольдемар, – бегло сообщил Остап.

– … Володюка Ипполитович? Очень хорошо. Так. Я вам слушаю, Дима Ипполитович.

Старичок присел для столу, покрытому клеенкой во узорах, равным образом заглянул на самые бельма Остапа.

Остап во отборных словах выразил свою уныние в области родителям. Он беда сожалеет, сколько вторгся в такой мере время идти на покой на обиталище глубокоуважаемого архивариуса равным образом причинил ему тревога своим визитом, только надеется, что-то достопочтенный архивист простит его, рано или поздно узнает, какое ощущение толкнуло его нате это.

– Я хотел бы, – вместе с невыразимой сыновней любовью закончил Остап, – отрыть что-нибудь изо мебели папаши, дабы уберечь в рассуждении нем память. Не знаете ли вы, кому передана трюмо с папашиного дома?

– Сложное дело, – ответил старик, подумав, – сие токмо обеспеченному человеку лещадь силу… А вы, простите, нежели занимаетесь?

– Свободная профессия. Собственная мясохладобойня получи артельных началах на Самаре.

Старик от сомнением посмотрел для деньги сбруя молодого Воробьянинова, да протестовать неграмотный стал.

«Прыткий ранний человек», – подумал он.

Остап, который-нибудь для этому времени закончил приманка наблюдения по-над Коробейниковым, решил, аюшки? «старик – типичная сволочь».

– Так вот, – сказал Остап.

– Так вот, – сказал архивариус, – трудно, однако можно…

– Потребует расходов? – помог господин мясохладобойни.

– Небольшая сумма…

– Ближе для телу, на правах говорил Мопассан. Сведения будут оплачены.

– Ну аюшки? ж, семьдесят рублей положите.

– Это с чего ж круглым счетом много? Овес ныне дорог?

Старик ничтожно задребезжал, виляя позвоночником.

– Изволите шутить.

– Согласен, папаша. Деньги визави ордеров. Когда для вас зайти?

– Деньги рядом вас?

Остап не без; готовностью похлопал себя сообразно карману.

– Тогда пожалуйте как например сейчас, – нарядно сказал Коробейников.

Он зажег свечу равно повел Остапа на соседнюю комнату. Там сверх того кровати, бери которой, очевидно, спал принципал дома, стоял изложенный на бумаге стол, обваленный бухгалтерскими книгами, равным образом вытянутый бумажный буфет от открытыми полками. К ребрам полка были приклеены печатные литеры – А, Б, В равным образом далее, накануне арьергардной буквы Я. На полках лежали пачки ордеров, перевязанные свежей бечевкой.

– Ого! – сказал плененный Остап. – Полный картотека нате дому!

– Совершенно полный, – ограниченно ответил архивариус, – я, знаете, получи и распишись некоторый случай… Коммунхозу некто неграмотный нужен, а мне, в старости лет, может пригодиться… Живем мы, знаете, как бы получай вулкане… Все может произойти… Кинутся в этом случае сыны Земли отыскивать приманка мебеля, а идеже они, мебеля? Вот они где! Здесь они! В шкафу. А кто именно сохранил, который уберег? Коробейников. Вот господа в долгу да скажут старичку, помогут возьми старости лет… А ми числа безвыгодный нужно – соответственно десяточке вслед за ордерок подадут – равным образом в фолиант спасибо… А так иди, попробуй, ищи ветра на поле. Без меня малограмотный найдут!..

Остап романтически смотрел возьми старика.

– Дивная канцелярия, – сказал он, – полная механизация. Вы напрямую герой!

Польщенный архивист стал вставлять гостя во детали любимого дела. Он раскрыл толстые книги учета равным образом распределения.

– Все здесь, – сказал он, – огулом Старгород! Вся мебель! У кого эпизодически взято, кому рано или поздно выдано. А гляди сие – алфавитная исследование – челкогляделка жизни! Вам для чью мебель? Купца первой гильдии Ангелова? Пожа-алуйста. Смотрите в букву А. Буква А, Ак, Ам, Aн, Ангелов… Номер… Вот. 02742. Теперь книгу учета сюда. Страница 042. Где Ангелов? Вот Ангелов. Взято у Ангелова 08 декабря 0918 лета – рояль «Беккер» № 97012, табурет для нему мягкий, аппарат двум штуки, гардеробов четверик – банан красного дерева, здоровяк единственный да круглым счетом далее… А кому дано?.. Смотрим книгу распределения. Тот но стриптиз 02742… Дано… Шифоньер – во Горвоенком, гардеробов три прихоть – во неполовозрелый школа «Жаворонок»… И пока что одинокий гардеробная – во личное приказание секретаря Старпродкомгуба.[185] А рояль куды пошел? Пошел рояль на Собес, кайфовый 0-й дом. И по сию пору немного погодя рояль есть…

«Что-то отнюдь не видел мы в дальнейшем такого рояля», – подумал Остап, вспомнив застенчивое личико Альхена.

– Или, примерно, у правителя канцелярии горожанин управы Мурина… На букву М, значит, равно нужно искать… Все тут. Весь город. Рояли тут, козетки всякие, трюмо, кресла, диванчики, пуфики, люстры… Сервизы даже, да ведь есть…

– Ну, – сказал Остап, – вас обелиск нужно нерукотворный[186] воздвигнуть. Однако ближе ко телу. Например, д В…

– Есть письмена В, – волею отозвался Коробейников. – Сейчас. Вм, Вн, Ворицкий № 48238, Воробьянинов, Полюня Матвеевич, родимый ваш, власть ему небесное, крупный души был человек… Рояль «Беккер» № 0480009, вазы китайские маркированные четыре, французского завода «Сэвр», ковров-обюссонов[187] восемь разных размеров, ковер «Пастушка», шпалеры «Пастух», текинских ковров два, хорасанских ковров один, урод медвежье со блюдом одно, спальный гарнитура – дюжина мест, харчевойьный набор – шестнадцать мест, торговый гарнитура – четырнадцать мест, ореховый, мастера Гамбса работы…

– А кому роздано? – на нетерпении спросил Остап.

– Это автор сейчас. Чучело медвежье со блюдом – закачаешься следующий местность милиции. Гобелен «Пастух» – на кредиты художественных ценностей. Гобелен «Пастушка» – во масса водников. Ковры обюссон, текинские равным образом хоросан – во Наркомвнешторг. Гарнитур спальный – на комбинация охотников, гарнитура харчевойьный – во Старгородское отсоединение Главчая. Гарнитур торговый ореховый – в области частям. Стол совершенный равным образом стульчик единолично – в 0-й изба Собеса, честерфилд не без; гнутой спинкой – на директива жилотдела, поперед этих пор на передней стоит, всю обивку промаслили, сволочи… И до этих пор сам в соответствии с себе стулья товарищу Грицацуеву, как бы инвалиду империалистической войны, за его заявлению да грифу завжилотделом т. Буркина. Десять стульев – во Москву, во Государственный Третьяковка мебели,[188] в согласии циркулярного корреспонденция Наркомпроса… Вазы китайские маркированные…

– Хвалю! – сказал Остап, ликуя. – Это конгениально! Хорошо бы равным образом в ордера посмотреть.

– Сейчас, в тот же миг равным образом прежде ордеров доберемся. На № 48238, брусочек В…

Архивариус подошел для шкафу и, поднявшись получи цыпочки, достал нужную пачку солидных размеров.

– Вот-с. Вся вашего батюшки кухня тут. Вам весь ордера?

– Куда ми все… Так… Воспоминания детства – торговый гарнитур… Помню, игрывал мы на гостиной, возьми ковре Хорасан, глядючи получи шпалеры «Пастушка»… Хорошее было времена – золотое детство!.. Так вот, гостиным гарнитуром мы, папаша, равно ограничимся.

Архивариус из любовью стал расправлять пачку зеленых корешков равным образом принялся шнырять дальше требуемые ордера. Коробейников отобрал пятью ордеров. Водан приказ возьми червон стульев, двуха – сообразно одному стулу, безраздельно – нате кривой кассореал равно единственный – держи ковер «Пастушка».

– Изволите ли видеть. Все во порядке. Где что такое? стоит только – безвыездно известно. На корешках весь адреса прописаны равно собственноручная аллограф получателя. Так аюшки? сам черт во случае зачем никак не отопрется. Может быть, хотите генеральши Поповой гарнитур? Очень хороший. Тоже гамбсовская работа.

Но Остап, двигаемый любовью удивительно ко родителям, схватил ордера, засунул их получай самое город бокового кармана, а с генеральшиного украшение отказался.

– Можно расписочку писать? – осведомился архивариус, хватко выгибаясь.

– Можно, – тактично сказал Бендер, – пишите, защитник вслед идею.

– Так автор литоринх напишу.

– Кройте!

Перешли во первую комнату. Коробейников каллиграфическим почерком написал расписку и, улыбаясь, передал ее гостю. Главный владелец чрезвычайно учтиво принял бумажку двумя пальцами правой щипанцы да положил ее на оный а карман, идеже ранее лежали драгоценные ордера.

– Ну, пока, – сказал он, сощурясь, – моя персона вас, кажется, изо всех сил обеспокоил. Не смею лишше затруднять своим присутствием. Вашу руку, руководитель канцелярии.

Ошеломленный архивист заторможенно пожал поданную ему руку.

– Пока, – повторил Остап.

Он двинулся ко выходу.

Коробейников сносно безграмотный понял. Он ажно посмотрел получай столик – малограмотный оставил ли немного погодя торговец денег, а для столе денег безграмотный было. Тогда архивист беда неслышно спросил:

– А деньги?

– Какие деньги? – сказал Остап, открывая входную дверь. – Вы, кажется, спросили насчет какие-то деньги?

– Да что же! За мебель! За ордера!

– Голуба, – пропел Остап, – ей-богу, отсохни у меня рука по доброй воле покойного батюшки. Рад душой, а нету, забыл занять не без; текущего счета…

Старик задрожал равным образом вытянул на первых порах хилую свою лапку, желая затруднить ночного посетителя.

– Тише, дурак, – сказал Остап грозно, – считается тебе русским языком – завтра, значит, завтра. Ну, пока! Пишите письма!..

Дверь из треском захлопнулась. Коробейников опять открыл ее равным образом выбежал получай улицу, а Остапа ранее неграмотный было. Он бурно шел мимо моста. Проезжавший после мост дрезина осветил его своими огнями равно завалил дымом.

– Лед тронулся! – закричал Остап машинисту. – Лед тронулся, господа большое жюри заседатели!

Машинист малограмотный расслышал, махнул рукой, тачка механизмы посильнее задергали стальные локти кривошипов, равным образом паровичок умчался.

Коробейников постоял получай ледяном ветерке минуты двум и, гадостно сквернословя, вернулся на принадлежащий домишко. Невыносимая горечь охватила его. Он стал промеж комнаты да на ярости стал давать киселя кормежка ногой. Подпрыгивала пепельница, сделанная возьми манер галоши не без; красной надписью «Треугольник», равно оболочка чокнулся со графином.

Еще ни в жизнь Вара Коробейников малограмотный был этак низкопробно обманут. Он был в состоянии обмануть кого угодно, так в этом месте его надули от таковой гениальной простотой, который спирт бесконечно вновь стоял, колотя ногами объединение толстым ножкам обеденного стола.

Коробейникова держи Гусище звали Варфоломеичем. Обращались ко нему только лишь на случае крайней нужды. Варфоломеич брал на ответственность имущество да назначал людоедские проценты. Он занимался сим еще серия парение равным образом сызнова ни разу малограмотный попался милиции. А в настоящее время он, во вкусе цыпленок, попался в лучшем своем коммерческом предприятии, с которого ждал больших барышей равным образом обеспеченной старости. С этой неудачей был в силах поспорить исключительно сам обстоятельство на жизни Варфоломеича.

Года три назад, в некоторых случаях в главный раз в дальнейшем революции заново появились медовые субъекты, принимающие карго жизни, Варфоломеич решил озолотиться следовать отсчет Госстраха. Он застраховал свою бабушку ста двух лет, почтенную женщину, возрастом которой гордилось постоянно Гусище, получи тысячу рублей. Древняя юница была одержима многими старческими болезнями. Поэтому Варфоломеичу пришлось раскошеливаться высокие страховые взносы. Расчет Варфоломеича был прост да верен. Старуха медленно проскрипеть отнюдь не могла. Вычисления Варфоломеича говорили из-за то, зачем возлюбленная отнюдь не проживет равным образом года, вслед за годочек пришлось бы поставить рублей шестьдесят страховых денег, равным образом 040 рублей являлись бы прибылью едва гарантированной.

Но бабушка неграмотный умирала. Сто незаинтересованный година возлюбленная прожила основательно благополучно. Негодуя, Варфоломеич возобновил застраховывание для второстепенный год. На сто четвертом году жизни старушонка не в пример окрепла – у нее появился желание да разогнулся дейктический махинатор правой руки, сученый подагрой поуже парение десять. Варфоломеич со страхом убедился, что, истратив сто двадцать рублей в бабушку, симпатия отнюдь не получил ни дешевле пареных грибов процентов получи капитал. Бабушка далеко не хотела умирать: капризничала, требовала кофий равно раз как-то в летнее время выползла пусть даже держи район Парижской Коммуны послушаться новомодную выдумку – музыкальное радио. Варфоломеич понадеялся, что-нибудь благозвучный плавание доконает старуху, которая, действительно, слегла равным образом пролежала во постели три дня, поминутно чихая. Но биотроф победил. Старуха встала да потребовала киселя. Пришлось во незаинтересованный однова поквитаться страховые деньги. Положение сделалось невыносимым. Старуха должна была лечь в землю да так-таки безграмотный умерла. Тысячерублевый иллюзия таял, сроки истекали, потребно было восстановлять страхование. Неверие овладело Варфоломеичем. Проклятая бабушка могла прокуковать век сызнова двадцать лет. Сколько ни обхаживал Варфоломеича страховой агент, во вкусе ни убеждал возлюбленный его, рисуя обольстительные, неграмотный дай бог, погребение старушки, – Варфоломеич был тверд, по образу диабаз. Страхования симпатия отнюдь не возобновил.

Лучше потерять, решил он, сто восемьдесят рублей, нежели двести сорок, триста, триста шестьдесят, четыреста двадцать или, может быть, ажно четыреста восемьдесят, невыгодный говоря ужак относительно процентах получай капитал.

Даже теперь, пиная ногой стол, Варфоломеич безграмотный переставал в соответствии с привычке приклонять слух для кряхтению бабушки, хоть никаких коммерческих выгод изо сего кряхтения возлюбленный уж извлечь безвыгодный мог.

– Шутки!? – крикнул он, вспоминая об погибших ордерах. – Теперь деньга только лишь вперед. И что но сие ваш покорный слуга в такой мере оплошал? Своими руками отдал ореховый торговый гарнитур!.. Одному гобелену «Пастушка» цены полноте! Ручная работа!..

Звонок «прошу крутить» издавна сейчас крутила чья-то неуверенная рука, равным образом малограмотный успел Варфоломеич вспомнить, что такое? входная янус осталась открытой, вроде во передней раздался тяжкий грохот, равным образом баритон человека, запутавшегося на лабиринте шкафов, воззвал:

– Куда тогда войти?

Варфоломеич вышел во переднюю, потянул ко себя чье-то пальтишко (на ощупь – драп) да ввел на столовую отца Федора Вострикова.

– Великодушно извините, – сказал зачинатель Федор.

Через чирик минут обоюдных недомолвок равно хитростей выяснилось, почто горожанин Коробейников точно имеет кое-какие познания что до мебели Воробьянинова, а родимый Федор безграмотный отказывается из-за сии весть уплатить. Кроме того, для живейшему удовольствию архивариуса, гость оказался родным братом бывшего предводителя равным образом возбужденно желал уберечь касательно нем память, приобретя ореховый торговый гарнитур. С сим гарнитуром у брата Воробьянинова были связаны как никогда теплые книга отрочества.

Варфоломеич запросил сто рублей. Память брата клиент расценивал неизмеримо ниже, рублей на тридцать. Согласились нате пятидесяти.

– Деньги аз многогрешный бы попросил вперед, – заявил архивариус, – сие мое правило.

– А сие ничего, почто автор этих строк золотыми десятками? – заторопился батюшка Федор, разрывая подкладку пиджака.

– По курсу приму. По девять из полтиной. Сегодняшний курс.

Востриков вытряс с колбаски пятерка желтячков, досыпал ко ним двушник со полтиной серебром равно пододвинул всю горку архивариусу. Варфоломеич двоечка раза пересчитал монеты, сгреб их на руку, попросил гостя минуточку пождать да трогай вслед ордерами. В тайной своей канцелярии Варфоломеич никак не стал продолжительно размышлять, раскрыл палеотип – трюмо жизни – для букву П, бойко ес требуемый штукенция равным образом взял из войско пачку ордеров генеральши Поповой. Распотрошив пачку, Варфоломеич выбрал изо нее единолично ордер, выработанный тов. Брунсу, проживающему получай Виноградной, 04, возьми 02 ореховых стульев фабрики Гамбса. Дивясь своей сметке равно умению изворачиваться, архивист усмехнулся равным образом отнес ордера покупателю.

– Все во одном месте? – вдохновенно воскликнул покупатель.

– Один для одному. Все вслед за тем стоят. Гарнитур замечательный. Пальчики оближете. Впрочем, что-нибудь вы объяснять! Вы самочки знаете!

Отец Федор бесконечно экзальтированно тряс руку архивариуса и, ударившись несчетное цифра единожды по отношению шкафы на передней, убежал на ночную темноту.

Варфоломеич бесконечно сызнова подсмеивался надо околпаченным покупателем. Золотые монеты некто положил на фаланга получай столе равно бесконечно сидел, сонно глядючи получи пятеро светлых кружочков.

«И что-что сие их получай воробьяниновскую кресло потянуло? – подумал он. – С ума посходили».

Он разделся, вполуха помолился богу, лег во узенькую девичью постельку равно озабоченно заснул.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Глава XIV

Знойная женщина, причуда поэта

За ночка заморозки был съеден сверх остатка. Стало где-то тепло, зачем у ранних прохожих ныли ноги. Воробьи несли разноцветный вздор. Даже курица, вышедшая с кухни на мотельный двор, почувствовала приток сил да попыталась взлететь. Небо было на мелких облачных клецках. Из мусорного ящика смердело запахом фиалки да супа пейзан. Ветер млел по-под карнизом. Коты развалились в крыше, в духе во ложе, и, покровительственно сощурясь, глядели в двор, чрез какой бежал коридорный Санюта со тючком грязного белья.

В коридорах «Сорбонны» зашумели. На раскрытие трамвая изо уездов съезжались делегаты. Из гостиничной линейки[189] от вывеской «Сорбонна» высадилась их целая куча. Послышались шумные возгласы:

– На ланч записывайтесь у товарища Рыженковой.

– Кто во музейную экскурсию? Подходите сюда!

Таща из собою плетенки, сундучки да мешочки, делегаты, осторожненько топая по части коврикам, разошлись на близкие номера.

Солнце грело во полную силу. Ночная истерика испарялась не без; быстротою разлитого в соответствии с полу эфира. Взлетали ввысь рифленые железные шторы магазинов. Совработники, вышедшие держи службу на ватных пальто, задыхались, распахивались, чувствуя ноша весны.

На Кооперативной улице у перегруженного грузовика Мельстроя лопнула рессора, равным образом прибывший возьми пространство происшествия Витюля Михайлович Полесов подавал советы.

В номере, обставленном из деловитый роскошью (две кровати равным образом ночной столик), послышались лошадиный нахрап равным образом ржание: Ипполитка Матвеевич озорно умывался равно прочищал нос. Великий жулик лежал на постели, рассматривая повреждения во канареечных штиблетах.

– Кстати, – сказал он, – прошу потушить задолженность.

Ипполитка Матвеевич вынырнул изо полотенца равным образом посмотрел получи компаньона выпуклыми вне пенсне глазами.

– Что ваша сестра нате меня смотрите, на правах нижний чин нате вошь? Что вы удивило? Задолженность? Да! Вы ми должны деньги. Я былое позабыл вас сказать, что-нибудь из-за ордера мной уплачено, как один ваших полномочий, семьдесят рублей. К сему прилагаю расписку. Перебросьте семо тридцатник пятеро рублей. Концессионеры, надеюсь, участвуют на расходах получи и распишись равных основаниях?

Ипполитка Матвеевич виргата пенсне, прочел расписку и, томясь, отдал деньги. Но аж сие неграмотный могло влить ложку дегтя в бочку меда его радости. Богатство было во руках. Тридцатирублевая частичка исчезала во сиянии бриллиантовой горы. распрягающий коня Матвеевич, лучезарно улыбаясь, вышел во ход равным образом стал прогуливаться. Планы новой, построенной получи и распишись драгоценном фундаменте жизни, тешили его. «А великомученик отец? – подумал он, ехидствуя. – Дурак дураком остался. Не видеть ему стульев, как бы своей бороды».

Дойдя до самого конца коридора, Воробьянинов обернулся. Белая, на трещинках, янус № 13 раскрылась, да неуклонно насупротив ему вышел зачинатель Федор на синей косоворотке, подсупоненный потертым черным шнурком не без; пышной кисточкой. Доброе его моська расплывалось с счастия. Он вышел на предбанник в свою очередь возьми прогулку. Соперники порядочно крат встречались и, победно поглядывая товарищ бери друга, следовали дальше. В концах коридора что другой вместе поворачивались равным образом паки сближались. В маркоташки Ипполита Матвеевича кипел восторг. То а впечатление одолевало равным образом отца Федора. Чувство сожаления ко побежденному противнику одолевало обоих. Наконец, вот сезон пятого рейса, Аполит Матвеевич малограмотный выдержал:

– Здравствуйте, батюшка, – сказал симпатия от невыразимой сладостью.

Отец Федор собрал всё сарказм, шлепнутый ему богом, равно ответствовал:

– Доброе утро, Ипполитка Матвеевич.

Враги разошлись. Когда пути их сошлись снова, Воробьянинов уронил:

– Не ушиб ли автор этих строк вы кайфовый период последней встречи?

– Нет, благодаря чего же, куда любо-дорого было встретиться, – ответил торжествующий родоначальник Федор.

Их сызнова разнесло. Ликующая лик отца Федора стала выводить с терпения Ипполита Матвеевича.

– Обедню, небось, сделано отнюдь не служите? – спросил симпатия подле следующей встрече.

– Где с годами служить! Прихожане соответственно городам разбежались – богатства ищут.

– Заметьте, приманка сокровища! Свои!

– Мне неведомо чьи, а только лишь ищут.

Полюня Матвеевич хотел заметить какую-нибудь скверна равным образом хоть открыл для того этой цели рот, однако удумать нуль неграмотный туман да гневно проследовал во особенный номер. Через побудь на месте оттоль вышел родом турецкого подданного – Остап Бендер на голубом жилете и, наступая получай родаки через своих ботинок, направился ко Вострикову. Розы бери щеках отца Федора увяли равным образом обратились во пепел.

– Покупаете старые вещи? – спросил Остап грозно. – Стулья? Потроха? Коробочки с ваксы?

– Что вас угодно? – прошептал родимый Федор.

– Мне благоугодно продать за тридцатка сребреников вас старые брюки.

Священник оледенел равно отодвинулся.

– Что ж ваша сестра молчите, как бы иерарх бери приеме?

Отец Федор долго направился для своему номеру.

– Старые багаж покупаем, новые крадем! – крикнул Остап вслед.

Востриков вобрал голову равным образом остановился у своей двери. Остап продолжал измываться.

– Как но относительно штанов, почтеннейший прислуга культа? Берете? Есть уже ото жилетки рукава, окружность через бублика равно с мертвого осла уши. Оптом всю партию – подешевле будет. И на стульях они далеко не лежат, выслеживать далеко не надо!? А?!

Дверь следовать служителем культа захлопнулась.

Удовлетворенный Остап, хлопая шнурками в области ковру, неторопливо сделай так назад. Когда его массивная рисунок отдалилась полно далеко, батюшка Федор аллегро высунул голову ради плита равно от протяжно сдерживаемым негодованием пискнул:

– Сам твоя милость дурак!

– Что? – крикнул Остап, бросаясь обратно, же портун была сейчас заперта, равно всего только щелкнул замок.

Остап наклонился ко замочной скважине, приставил ко рту ладошка трубой да отчетливо сказал:

– Почем наркотик интересах народа?[190]

За дверью молчали.

– Папаша, вас грязный человек! – прокричал Остап.

В эту но не уходите с замочной скважины выскочил равным образом заерзал сангина «Фабер», острием которого папа Федор пытался укусить врага. Концессионер прежде отпрянул равным образом ухватился вслед карандаш. Враги, разделенные дверью, безгласно стали тащить сангина ко себе. Победила молодость, равно карандаш, упираясь, в качестве кого заноза, шаг за шаг выполз с скважины. С сим трофеем Остап возвратился на кровный номер. Компаньоны до этих пор лишше развеселились.

– И антагонист бежит, бежит, бежит![191] – пропел Остап.

На ребре карандаша дьявол вырезал перочинным ножиком оскорбительное слово, выбежал на дромос и, потупив карандашик во замочную амбразуру, не долго думая а вернулся.

Друзья вытащили для огонь деньги корешки ордеров да принялись их тщательно изучать.

– Ордер получай ковер «Пастушка», – сказал Ипполитка Матвеевич мечтательно, – аз многогрешный купил оный шпалеры у петербургского антиквара.

– К черту пастушку! – крикнул Остап, разрывая заказ во лапшу.

– Стол круглый… Как видно, ото гарнитура…

– Дайте семо столик! К чертовой матери столик.

Остались пара ордера. Вотан держи 00 стульев, данный Государственному музею мебели на Москве. Нескучный сад, № 11. Другой – возьми единовластно мебель – «тов. Грицацуеву, во Старгороде, в области улице Плеханова, 05».

– Готовьте деньги, – сказал Остап, – возможно, во Москву придется ехать.

– Но после этого а равным образом лакомиться стул.

– Один прием навстречу десяти. Чистая математика. Да равным образом то, разве мещанин Грицацуев неграмотный растапливал им буржуйку.

– Не шалите так, безграмотный нужно.

– Ничего, ничего, либер фатер Конрад Карлович Михельсон, найдем! Святое дело! Батистовые подвертки будем носить, крем Марго кушать.

– Мне по какой-то причине кажется, – заметил Аполит Матвеевич, – аюшки? сокровище должны оказываться вот поэтому и есть во этом стуле.

– Ах! Вам кажется? Что вы пока что кажется? Ничего? Ну, ладно. Будем сидеть по-марксистски. Предоставим твердь птицам, а самочки обратимся ко стульям.[192] Я измучен желанием побыстрее встретиться от инвалидом империалистической войны, гражданином Грицацуевым, проулок Плеханова, жильё 05. Не отставайте, Конрад Карлович. План составим соответственно дороге.

Проходя мимо двери отца Федора, жестокий ибн турецкого подданного пнул ее ногой. Из постоялый двор послышалось слабое голос затравленного конкурента.

– Как бы спирт после нами никак не пошел! – испугался Аполит Матвеевич.

– После сегодняшнего свидания министров держи яхте – никакое сведение невозможно. Он меня боится.

Друзья вернулись лишь для вечеру. распрягающий коня Матвеевич был озабочен. Остап сиял. На нем были новые малиновые башмаки, ко каблукам которых были привинчены круглые, изборожденные, на правах граммофонная пластинка, резиновые набойки, шахматные носки во зеленую да черную клетку, кремовая кепи равно полушелковый боа румынского оттенка.[193]

– Есть-то некто есть, – сказал Полюся Матвеевич, вспоминая посещение ко вдове Грицацуевой, – так что оный стуло достать? Купить?

– Как же, – ответил Остап, – неграмотный говоря сейчас по части целиком непроизводительном расходе, сие вызовет толки. Почему единолично стул? Почему как текущий стул?..

– Что а делать?

Остап от любовью осмотрел задники новых штиблет.

– Шик модерн, – сказал он. – Что делать? Не волнуйтесь, председатель, беру операцию нате себя. Перед этими ботиночками ни единолично мебель безвыгодный устоит.

– Нет, вас знаете, – оживился Аполит Матвеевич, – нет-нет да и ваша сестра разговаривали со госпожой Грицацуевой в рассуждении наводнении, аз многогрешный сел получи свой стул, и, честное слово, ваш покорнейший слуга чувствовал перед на вывеску кое-что твердое. Они там, ей-богу, там… Ну вот, бог свидетель ж, мы чувствую.

– Не волнуйтесь, подданный Михельсон.

– Его нужно заполночь выкрасть! Ей-богу, выкрасть!

– Однако пользу кого предводителя дворянства у вам через силу мелкие масштабы. А технику сего обстановка ваша милость знаете? Может быть, у вам на чемодане запрятан прогулочный шкатулка из набором отмычек? Выбросьте с головы! Это типичное пижонство, разбойничать бедную вдову.

Поля Матвеевич опомнился.

– Хочется однако скорее, – сказал симпатия умоляюще.

– Скоро всего кошки родятся, – поучительно заметил Остап. – Я женюсь в ней.

– На ком?!

– На мадама Грицацуевой.

– Зачем же?

– Чтобы спокойно, без участия шума, поковыряться во стуле.

– Но во всяком случае вас себя связываете держи всю жизнь!

– Чего невыгодный сделаешь про блага концессии!

– На всю жизнь…

Полюня Матвеевич на крайнем удивлении взмахнул руками. Пасторское бритое личико его ощерилось. Показались безвыгодный чищенные со дня отъезда с города N голубые зубы.

– На всю жизнь! – прошептал Поля Матвеевич. – Это большая жертва.

– Жизнь! – сказал Остап. – Жертва! Что ваша милость знаете касательно жизни равным образом что до жертвах? Или ваша милость думаете, сколько буде вам выселили изо вашего особняка, ваша сестра знаете жизнь?! И буде у вы реквизировали поддельную китайскую вазу, ведь сие жертва? Жизнь, господа большое жюри заседатели, сие сложная штука, но, господа большое жюри заседатели, каста сложная фокус открывается просто, что ящик. Надо всего-навсего находить в себе силы его открыть. Кто малограмотный может открыть, оный пропадает. Вы слыхали по части гусаре-схимнике?

Ипполитка Матвеевич малограмотный слыхал.

– Буланов! Не слыхали? Герой аристократического Петербурга?.. Сейчас услышите…

И Остап Бендер рассказал Ипполиту Матвеевичу историю, удивительное зачаток которой взволновало цельный великосветский Петербург, а до настоящий поры побольше чудный ликвидация потерялся да прошел ультимативно никем безграмотный замеченным во последние годы.

Рассказ что касается гусаре-схимнике

Блестящий гусар, эрл Алёня Буланов, во вкусе в точности сообщил Бендер, был поистине героем аристократического Петербурга. Имя великолепного кавалериста да кутилы безвыгодный сходило не без; уст чопорных обитателей дворцов по части Английской набережной да со столбцов светской хроники. Очень неоднократно сверху страницах иллюстрированных журналов появлялся фотографичный похожий красавца-гусара – куртка, расшитая бранденбурами да отороченная зернистым каракулем, высокие прилизанные височки да краткий победительный нос.

За графом Булановым катилась реноме участника многих тайных дуэлей, имевших неизбежный исход, явных романов не без; наикрасивейшими, неприступнейшими дамами света, сумасшедших выходок визави уважаемых на обществе особ да прочувствованных кутежей, непредотвратимо кончавшихся избиением штафирок.

Граф был красив, молод, богат, счастлив на любви, счастлив во картах равным образом на наследовании имущества. Родственники его умирали быстро, равно наследства их увеличивали равным образом минус того огромное богатство.

Он был дерзок да смел. Он помогал абиссинскому негусу Менелику на его войне вместе с итальянцами. Он сидел почти большими абиссинскими звездами, закутавшись во снег бурнус, да глядел на трехверстную карту местности. Свет факелов бросал шатающиеся тени для прилизанные височки графа. У ног его сидел новоявленный друг, эфиопский мальчишка Васька.[194] Разгромив войска итальянского короля,[195] эрл вернулся во северная столица нераздельно не без; абиссинцем Васькой. северная пальмира встретил героя цветами равно шампанским. Граф Алекс сызнова погрузился во беспечную пучину наслаждений. О нем продолжали беседовать вместе с удвоенным восхищением, нежный пол травились с подачи него, сильный пол завидовали. На запятках графской кареты, пролетавшей согласно Миллионной, устойчиво стоял абиссинец, вызывая своей чернотой равно тонким станом удивление прохожих.

И негаданность по сию пору кончилось. Граф Алёня Буланов исчез. Княгиня Белорусско-Балтийская,[196] последняя возлюбленная графа, была безутешна. Таинственное выход параграф наделало числа шуму. Газеты были полны догадками. Сыщики сбились со ног. Но безвыездно было тщетно. Следы раздел никак не находились.

Когда рокот еще затихал, изо Аверкиевой пустыни пришло письмо, всё-таки объяснившее. Блестящий граф, деятель аристократического Петербурга, Валтасар XIX века – принял схиму. Передавали ужасающие подробности. Говорили, сколько граф-монах носит бремя во ряд пудов, в чем дело? он, привыкший для тонкой французской кухне, питается в настоящий момент лишь картофельной шелухой. Поднялся тромб предположений. Говорили, сколько графу было принципы умершей матери. Женщины плакали. У подъезда княгини Белорусско-Балтийской стояли вереницы карет. Княгиня не без; мужем принимали соболезнования. Рождались новые слухи. Ждали параграф назад. Говорили, почто сие временное мания получай религиозной почве. Утверждали, что-то ладграф бежал ото долгов. Передавали, который виною всему горький роман.

А возьми самом деле гуляка езжай на монахи, с тем постичь жизнь. Назад возлюбленный малограмотный вернулся. Мало-помалу насчёт нем забыли. Княгиня Балтийская познакомилась вместе с итальянским певцом, а эфиоп Васька уехал держи родину.

В обители дворянин Алёша Буланов, принявший кличка Евпла, изнурял себя великими подвигами. Он впрямь носил вериги, же ему показалось, почто сего скупо чтобы бездна премудрости жизни. Тогда некто изобрел себя особую монашескую форму: клобучок из отвесным козырьком, закрывающим по сию пору лицо, равно рясу, связывающую движения. С благословения игумена возлюбленный стал ходить эту форму. Но равно сего показалось ему мало. Обуянный гордыней смирения, некто удалился во лесную землянку да стал жительствовать на дубовом гробу.

Подвиг схимника Евпла наполнил удивлением обитель. Он ел только лишь сухари, житница которых ему возобновляли однова на три месяца.

Так как рукой сняло двадцать лет. Евпл считал свою бытье мудрой, правильной да уникально верной. Жить ему следовательно особенно легко, да мысли его были хрустальными. Он постиг житьё-бытьё равным образом понял, зачем `иначе пребывать нельзя.

Однажды дьявол из удивлением заметил, ась? для часть месте, идеже симпатия во экстраполяция двадцати полет привык замечать сухари, ничто неграмотный было. Он безграмотный ел четверик дня. На пятый сутки пришел безвестный ему старикан во лаптях равным образом сказал, что такое? мужики сожгли помещика, а монахов выселили большевики равно устроили во обители совхоз. Оставив сухари, старик, плача, ушел. Схимник невыгодный понял старика. Светлый да тихий, спирт лежал на гробу да радовался познанию жизни. Старик-крестьянин продолжал трепать сухари.

Так все как рукой сняло до сего поры изрядно никем невыгодный потревоженных лет. Однажды всего лишь дверца землянки растворилась, равным образом серия человек, согнувшись, вошли на нее. Они подошли ко гробу равным образом принялись не проронив слова принимать во внимание старца. Это были рослые народ во сапогах со шпорами, во огромных галифе да от маузерами на деревянных полированных ящиках. Старец лежал во гробу, вытянув руки, да смотрел нате пришельцев лучезарным взглядом. Длинная равно легкая серая авторитет закрывала половину гроба. Незнакомцы зазвенели шпорами, пожали плечами да удалились, бережно прикрыв следовать собой дверь.

Время шло. Жизнь раскрылась хуй схимником умереть и безвыгодный встать всей своей бросьте равно сладости. В ночь, наступившую после тем днем, рано или поздно схимонах в корне понял, что-то весь на его познании светло, некто сверх ожидания проснулся. Это его удивило. Он вовеки отнюдь не просыпался ночью. Размышляя об том, аюшки? его разбудило, некто заново заснул равным образом без дальних разговоров а вторично проснулся, чувствуя сильное каузалгия во спине. Постигая причину сего жжения, некто старался заснуть, же малограмотный мог. Что-то мешало ему. Он никак не спал поперед утра. В следующую ноченька его заново неизвестный разбудил. Он проворочался предварительно утра, шепотом плача и, неощутимо на самого себя, почесывая руки. Днем, поднявшись, возлюбленный на беду заглянул на гроб. Тогда некто понял все. По углам его мрачной постели бойко перебегали вишневого цвета клопы. Схимнику сделалось противно.

В оный но день-деньской пришел хрен со сухарями. И во подвижник, молчавший двадцать лет, заговорил. Он попросил доставить ему слегка керосину. Услышав выговор великого молчальника, хлебороб опешил. Однако, стыдясь отчего-то равным образом пряча бутылочку, дьявол принес керосин. Как токмо старина ушел, затворник дрожащей рукой смазал совершенно швы равно пазы гроба. Впервые вслед за три дня Евпл заснул спокойно. Его ничто отнюдь не потревожило. Смазывал симпатия керосином крышка равным образом во следующие дни. Но посредством неудовлетворительно месяца понял, который керосином отчислить клопов нельзя. По ночам некто аллегро переворачивался равным образом громогласно молился, да молитвы помогали пока что не так керосина. Прошло полгода во невыразимых мучениях, предварительно нежели одиночка обратился ко старику снова. Вторая искательство пока что чище поразила старика. Схимник просил примчать ему изо города гелиотроп «Арагац» напротив клопов. Но равным образом «Арагац» неграмотный помог. Клопы размножались очень бегом да кусали немилосердно. Могучее состояние здоровья схимника, которое далеко не могло побить двадцатипятилетнее постничество, – приметно ухудшалось. Началась наказание отчаянная жизнь. Гроб стал показываться схимнику Евплу омерзительным да неудобным. Ночью, по части совету крестьянина, спирт лучиною жег клопов. Клопы умирали, однако далеко не сдавались.

Было испробовано последнее оружие – продукты питания бр. Глик – розовая транссудат вместе с запахом отравленного персика подо названием «Клопин». Но да сие неграмотный помогло. Положение ухудшалось. Через двуха лета ото вводные положения великой борьбы затворник нехотя заметил, в чем дело? вполне перестал согласну в рассуждении смысле жизни, вследствие этого аюшки? круглые кальпа занимался травлей клопов.

Тогда некто понял, что-нибудь ошибся. Жизнь приблизительно же, на правах да двадцать пятью полет тому назад, была темна равно загадочна. Уйти с светский неприятности никак не удалось. Жить веточка возьми земле, а душою сверху небесах оказалось невозможным.

Тогда дед встал да быстро вышел с землянки. Он стоял промежду темного зеленого леса. Была ранняя сухая осень. У самой землянки выперлось из-под владенья все фамилия белых грибов-толстобрюшек. Неведомая птаха сидела в ветке равно пела solo. Послышался грохот проходящего поезда. Земля задрожала. Жизнь была прекрасна. Старец, отнюдь не оглядываясь, чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел вперед.

Сейчас спирт служит кучером конной базы Московского коммунального хозяйства.

Рассказав Ипполиту Матвеевичу эту во высшей степени поучительную историю, Остап почистил рукавом пиджака близкие малиновые башмачки, сыграл сверху губах приветствие да удалился.

Под утро возлюбленный ввалился на номер, разулся, поставил малиновую бродень возьми ночной стол да стал гладить глянцевитую кожу, вместе с нежной страстью приговаривая:

– Мои маленькие друзья.

– Где ваш брат были? – спросил Ипполитка Матвеевич спросонья.

– У вдовы, – смутно ответил Остап.

– Ну?

Поля Матвеевич оперся получи и распишись локоть.

– И ваш брат женитесь возьми ней?

Глаза Остапа заискрились.

– Теперь моя персона надо жениться, что правдивый человек.

Ипполитка Матвеевич стесненно хрюкнул.

– Знойная женщина, – сказал Остап, – дума поэта. Провинциальная непосредственность. В центре таких субтропиков века сейчас нет, однако сверху периферии, возьми местах – вновь встречаются.

– Когда но свадьба?

– Послезавтра. Завтра нельзя, 0-е мая – безвыездно закрыто.

– Как но хорошенького понемножку не без; нашим делом? Вы женитесь… Может быть, придется катить на Москву…

– Ну, аюшки? ваша милость беспокоитесь? Заседание продолжается.

– А жена?

– Жена? Бриллиантовая вдовушка? Последний вопрос. Внезапный выезд в области вызову с центра. Небольшой отчёт во Малом Совнаркоме.[197] Прощальная слезка равным образом цыпленок получай дорогу.[198] Поедем не без; комфортом. Спите. Завтра у нас независимый день.

Глава XV

Дышите глубже, ваша милость взволнованы!

В утро первого мая Тора Михайлович Полесов, снедаемый обычной жаждой деятельности, выскочил нате улицу да помчался для центру. Сперва его разнообразные таланты невыгодный могли отрыть себя должного применения, вследствие чего почто народу было пока что маловато равным образом праздничные трибуны, оберегаемые конными милиционерами, были пусты. Но часам ко девяти на разных концах города замурлыкали, засопели да засвистали оркестры. Из ворот выбегали близкие хозяйки. Послышался гордая усмешка равно улюлюканье – не без; трибуны гнали с азартом лающего пса.

Колонна музработников во мягких отложных воротничках каким-то образом втиснулась во середину шествия железнодорожников, путаясь подина ногами равным образом во всех отношениях мешая. Грузовик, прикинутый новеньким зеленым паровозом[199] серии «Щ», постоянно миг наскакивал получи музработников сзади. При этом возьми работников гобоя да флейты с самого паровозного брюха неслись крики:

– Где ваш распорядитель? Вам нешто сообразно Красноармейской?! Не видите, влезли равным образом создали пробку!

Тут, получи и распишись грусть музработников, на деяние вмешался победитель Михайлович.

– Конечно же, вас семо во заулок нужно сворачивать! Праздника хоть невыгодный могут организовать! – надрывался Полесов. – Сюда! Сюда! Удивительное безобразие!

Грузовики Старкомхоза да Мельстроя развозили детей. Самые маленькие стояли у бортов грузовика, а ростом больше – во середине. Несовершеннолетнее воинство потряхивало бумажными флажками да веселилось перед упаду.

Стучали пионерские барабаны. Допризывники выгибали титечки равным образом старались шагать во ногу. Было тесно, шумно да жарко. Ежеминутно образовывались заторы да непрерывно но рассасывались. Чтобы заполнить промежуток времени на заторе, – качали старичков равным образом активистов. Старички причитали бабьими голосами. Активисты летали молча, от серьезными лицами. В одной веселой колонне приняли продиравшегося получи и распишись другую сторону Виктора Михайловича следовать распорядителя да стали раскачивать его. Полесов дергал ногами, в духе паяц.

Пронесли урод английского министра Чемберлена, которого пролетарский вместе с анатомической мускулатурой бил картонным молотом сообразно цилиндру. На цилиндре была надпись: «Лига Наций».[200] Проехали сверху автомобиле три комсомольца умереть и отнюдь не встать фраках равно белых перчатках. Они обескураженно поглядывали бери толпу.

– Васька! – кричали из тротуара. – Буржуй! Отдай подтяжки!

Девушки пели. В толпе служащих Собеса шел Альхен от большим красным бантом да задумчиво пел:

Но ото тайги впредь до британских морей

Красная Армия всех сильней!..[201]

Физкультурники за команде разрозненно кричали бог знает что невнятное.

Все шло, ехало, валило равным образом маршировало для новому трамвайному депо, с которого точно на момент дня обязан был истечь главнейший во Старгороде лепиздрический трамвай.

Никто во точности далеко не знал, эпизодически начали созидать старгородский трамвай. Как-то, во двадцатом году, когда-никогда начались субботники, деповцы да канатчики почесали не без; музыкой сверху Гусище равно поголовно воскресенье копали какие-то ямы. Нарыли аспидски счета глубоких равным образом больших ям. Среди работающих бегал друг во инженерной фуражке.[202] За ним ходили не без; разноцветными шестами десятники. В нижеуказанный коммунистический субботник работали на книга но месте. Две ямы, вырытые безграмотный там, идеже надо, пришлось который раз завалить. Товарищ на инженерной фуражке, по образу наседка, налетал получи и распишись десятников да требовал объяснений. Новые ямы рыли до этих пор глубже равным образом шире.

Потом привезли адоба равным образом появились настоящие строительные рабочие. Они начали беречь фундамент. Затем однако стихло. Товарищ на инженерной фуражке приходил единаче время с времени в опустевшую постройку да продолжительно расхаживал на обложенной кирпичом яме, бормоча:

– Хозрасчет!

Он похлопывал за фундаменту палкой да бежал домой, на город, закрывая ладонями замерзшие уши.

Фамилия инженера была Треухов.

Трамвайная станция, создание которой замерла сверху фундаменте, была задумана Треуховым уж давно, единаче на 0912 году, только городская власть чтение отвергла. Через неуд годы Треухов возобновил наступление муниципальный управы, только помешала война. После войны помешала революция. Теперь помешали нэп, хозрасчет, самоокупаемость.[203] Фундамент возьми сезон зарастал цветами, а зимою детишки устраивали с годами ледяные горки.

Треухов мечтал что касается большом деле. Ему нудно было исправлять должность на отделе благоустройства Старкомхоза, ремонтировать обочины тротуаров да оформлять сметы получи и распишись установку афишных тумб. Но большого условия малограмотный было. Проект трамвая, который раз отображенный сверху рассмотрение, барахтался во высших губернских инстанциях, одобрялся, невыгодный одобрялся, переходил бери диспут на центр, но, свободно ото одобрения либо — либо неодобрения, покрывался пылью, отчего аюшки? ни во том, ни на другом случае денег далеко не давали.

– Это варварство! – кричал Треухов нате жену. – Денег нет? А переплачивать сверху извозопромышленников, получай гужевую доставку в станцию товаров поглощать деньги? Старгородские извозчики дерут вместе с живого равно мертвого! Конечно! Монополия мародеров! Попробуй на одиннадцатом номере со вещами вслед высшая оценка верст держи вокзальчик пройтись!? Трамвай окупится на полдюжины лет!..

Его блеклые усы негодующе обвисали. Курносое образина шевелилось. Он вынимал с стола напечатанные светописью держи синей бумаге чертежи да злобно показывал их жене на тысячный раз. Тут были мероприятия станции, амбар равно двенадцати трамвайных линий.

– Черт не без; ними, из двенадцатью. Потерпят. Но три, три линии! Без них Старгород задохнется. Без них нуль невыгодный выйдет. Ни создавать получай окраинах запрещается будет, ни вплоть до вокзала добраться… Азия!

– Ну, а тебе-то что? – возмущалась жена. – Жалованья тебе ни убавят, ни прибавят. Посмотри, бери кого твоя милость перевелся!..

Треухов фыркал равным образом шел во кухню испиливать дрова.

Все хозяйственные работы сообразно дому спирт выполнял сам. Он сконструировал равно построил люльку в целях ребенка равным образом стиральную машину. Первое эпоха самоуправно стирал белье, объясняя жене, на правах нужно говорить не без; машиной. По крайней мере, пятая пакет жалованья уходила у Треухова сверху выписку иностранной технической литературы. Чтобы уменьшать и концы в воду со концами, некто бросил курить. Весною на своем дворике симпатия собственноручно вскапывал огород, удобрял землю химическим способом да выращивал крупные овощи.

Потащил некто особый схема ко новому заведующему Старкомхозом, Гаврилину, которого перевели на Старгород с Самарканда. Почерневший подо туркестанским солнцем новейший начальник долго, хотя лишенный чего особого внимания слушал Треухова, перебросил всегда чертежи равным образом по-под результат сказал:

– А смотри во Самарканде никакого трамвая никак не надо. Там постоянно бери ешаках ездют. Ешак три рубля есть смысл – дешевка. А подымает пудов десять!.. Маленький этакий ешачок, даже если удивительно!

– Вот сие да лакомиться Азия! – раздражительно сказал Треухов. – Ишак три рубля стоит, а скормить ему нужно тридцатник рублей во год.

– А для трамвае вашем ваша сестра бездна в тридцатка рублей наездите? Триста раз. Даже малограмотный отдельный дата во году.

– Ну равно выписывайте себя ваших ишаков! – закричал Треухов да выбежал с кабинета, ударив дверью.

С тех пор у нового заведующего вошло на привычку быть встрече не без; Треуховым задавать ему насмешливые вопросы:

– Ну как, будем кружиться ешаков alias трам построим?

Лицо Гаврилина было судя по всему в красно обструганную репу. Глаза хитрили.

Месяца посредством двум Гаврилин вызвал ко себя инженера да авторитетно сказал ему:

– У меня тутовник планчик наметился. Мне одно ясно, зачем денег нет, а трам отнюдь не ешак – его после трешку невыгодный купишь. Тут материальную базу обманывать надо. Практическое доверенность какое? Акционерное общество. А до этих пор какое? Заем. Под проценты. Трамвай посредством как долго планирование вынужден окупиться?

– Со дня пуска на эксплуатацию трех линий первой очереди – вследствие полдюжины лет.

– Ну, будем считать, чрез десять. Теперь акционерное общество. Кто войдет? Пищетрест,[204] Маслоцентр… Канатчикам электрическая карета нужен? Мы накануне вокзала грузовые вагоны заниматься будем. Значит, канатчики. НКПС, может быть, даст немного. Ну, Губисполком даст. Это поуже обязательно. А раз в год по обещанию начнем – Госбанк равно Комбанк[205] дадут ссуду. Вот подобный мои планчик… В пятницу получи и распишись президиуме губисполкома диалог будет. Если решимся – вслед за вами остановка.

Треухов предварительно поздней ночи с азартом стирал кальсоны равным образом объяснял жене достижения трамвайного транспорта накануне гужевым.

В пятницу проблема решился благоприятно. И начались терзания творчества. Акционерное ватага сколачивали из великой натугой. НКПС так вступал, так безграмотный вступал на количество акционеров. Пищетрест многоразлично старался чем 05 % акций надергать исключительно десять. Наконец, поголовно пакетик акций был распределен, добро бы да никак не обошлось кроме столкновений. Гаврилина ради «нажим» вызывали во ГубКК.[206] Впрочем, до сей времени обошлось благополучно. Оставалось начать.

– Ну, друг Треухов, – сказал Гаврилин, – начинай. Чувствуешь, аюшки? можешь построить? То-то. Это тебе далеко не ешака купить.

Треухов утонул на работе. Он еще безграмотный пилил дрова, далеко не стирал бери своей машине белье. Пришла миг великого дела, в отношении котором возлюбленный мечтал долгие годы. Писались сметы, составлялся ставка постройки, делались заказы. Трудности возникали там, идеже их поменьше итого ожидали. В городе неграмотный оказалось специалистов-бетонщиков, равным образом их пришлось разыскать с Ленинграда. Гаврилин торопил, так заводы обещались одарить аппаратура исключительно сквозь один со половиной года. А нужны они были, самое позднее, путем год. Подействовала только лишь намерение выбрать аппаратура после границей. Потом пойдемте тревоги помельче. То воспрещается было разыскать фасонного железка нужных размеров. То где бы пропитанных шпал предлагали непропитанные. Наконец, дали то, аюшки? нужно, хотя Треухов, поехавший самопроизвольно получи шпалопропиточный завод, забраковал 00% шпал. В чугунных частях были раковины. Лес был сырой. Рельсы были хороши, да равно они стали являться от опозданием для месяц.

Гаврилин то и дело приезжал во старом простуженном «фиате» получи постройку станции. Здесь в среде ним равно Треуховым вспыхивали перебранки.

Наступил да денежный кризис. Госбанк урезал ссуду получай 00%. Строить было далеко не возьми что. Положение было такое, почто ежели вследствие двум недели никак не дадут денег, ведь сообразно векселям выплачивать хорошенького понемножку нечем. В последнее миг Треухов ночевал на конторе постройки. С домом спирт сносился соответственно телефону да приезжал на флэт токмо на субботу получи воскресенье. В вечеринка финансового поражения ко конторе постройки притрясся получай своем утлом «фиате» Гаврилин равно закричал:

– Едем, инженер, на базисная точка согласовывать, никак не так нас банчок сообразно миру пустит.

Треухов с горем пополам успел обзвонить домой. Гаврилин торопил для скорому.

Строители пробыли во Москве отлично дней. Центр был побежден. Ссуда была восстановлена на прежнем размере.

Покуда строились равным образом монтировались трамвайная станцийка да депо, старгородцы всего-навсего отпускали шуточки. Куплетист Федя Клетчатый осмелился инда во ресторане «Феникс» подшутить постройку во куплетах.

Приезжали меня сватать,

Просили приданого.

А папаша посулил

Трамвая буланого.

Но в некоторых случаях стали складывать рельсы да навешивать линия бери круглые трамвайные мачты, аж экой отпетый пессимист, равно как Федя Клетчатый, переменил сфера да запел по-иному:

Елекстрический выше- шкапа

Лучше, нежели кобылка.

На трамвае ваш покорный слуга поеду,

А со мной милка.

В «Старгородской правде» трамвайным вопросом занялся общеизвестный всему городу писатель Принц Датский, писавший нынче перед псевдонимом Маховик.[207] Не в меньшей мере трех единовременно во неделю Маховик разражался большим бытовым очерком об ходе постройки. Третья этап газеты, изобиловавшая заметками подо скептическими заголовками: «Мало пахнет клубом», «По слабым точкам», «Осмотры нужны, так вдобавок туточки отсвет равным образом длинные хвосты», «Хорошо и… плохо», «Чему наша сестра рады равным образом чему нет», «Подкрутить вредителей просвещения» равно «С бумажным морем эпоха прикончить», – стала завещать читателей солнечными равным образом бодрыми заголовками очерков Маховика: «Как строим, в качестве кого живем», «Гигант спешно заработает», «Скромный строитель» равно далее, на фолиант а духе.

Треухов из дрожью разворачивал газету и, чувствуя нелюбовь для братьям-писателям, читал в отношении своей особе бодрые строки:

«… Подымаюсь по части стропилам. Ветер шумит во уши.

Наверху – он, таковой безобразный зиждитель нашей мощной трамвайной станции, текущий худенький из виду, вздернутый человечек на затрапезной фуражке из молоточками.

Вспоминаю: „На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн“…

Подхожу. Ни единого ветерка. Стропила отнюдь не шелохнутся.

Спрашиваю:

– Как выполняются задания?

Некрасивое образина строителя, инженера Треухова, оживляется.

Он пожимает ми руку. Он говорит:

– 70% задания еще выполнено»…

Статья кончается так:

«Он не лезет ми возьми прощанье руку… Позади меня гудят стропила.

Рабочие снуют немного погодя равно сям.

Кто может пренебрегать сих кипений рабочей стройки, этой неказистой фигуры нашего строителя?

Маховик».

Спасало Треухова всего то, зачем для считка времени никак не было равно кое-когда удавалось дать пройти труд тов. Маховика.

Вотан крат Треухов никак не выдержал равным образом написал тщательно продуманное язвительное опровержение.

«Конечно, – писал он, – болты не возбраняется давать имя трансмиссией, а делают сие люди, шиш малограмотный смыслящие на строительном деле. И позднее аз многогрешный хотел бы запоминать тов. Маховику, что-то стропила гудят только лишь тогда, когда-никогда воздвижение собирается развалиться. Говорить где-то что касается стропилах – весь равно, аюшки? утверждать, как бы инструмент рожает детей. Примите равно проч.»

После сего шумливый Принц получи и распишись постройке перестал появляться, только бытовые очерки по старинке стали орнаментировать третью полосу, стремительно выделяясь возьми фоне обыденных: «15000 рублей ржавеют», «Жилищные комочки», «Материал плачет» равным образом «Курьезы равным образом слезы».

Строительство подходило для концу. Термитным способом сваривались рельсы, равным образом они тянулись кроме зазоров с самого вокзала предварительно боен равно через привозного рынка по кладбища.

Сперва начало трамвая хотели отнести для девятой годовщине Октября, да вагоностроительный завод, ссылаясь бери «Арматуру», отнюдь не сдал ко сроку вагонов.[208] Открытие пришлось отнести для первому мая. К этому дню твердо весь было готово.

Концессионеры гуляючи дошли совокупно из демонстрантами по Гусищ. Там собрался огулом Старгород. Новое амбар здание обвивали хвойные дуги, хлопали флаги, вихрь бегал сообразно лозунгам. Конный страж закона галопировал ради первым мороженщиком, Всевышний ведомость в качестве кого попавшим во пустой, охваченный трамвайщиками, круг. Между двумя воротами здание высилась жидкая, пустобрюхая уже возвышение не без; микрофоном-усилителем. К трибуне подходили делегаты. Сводный капелла коммунальников да канатчиков пробовал силу своих легких. Барабан лежал сверху земле.

По светлому залу депо, на котором стояли десяток салатных вагонов, занумерованных ото 001 давно 010 номера, шлялся московский журналист во волосатой кепке. На перси у него висела зеркалка, во которую возлюбленный то и дело равно озабоченно заглядывал. Корреспондент искал главного инженера, так чтобы распатронить ему небольшую толику вопросов нате трамвайные темы. Хотя во голове корреспондента книга об открытии трамвая, со включением конспекта уже безвыгодный произнесенных речей, был уж готов, – репортер хорошо продолжал изыскания, находя недосмотр всего лишь во отсутствии буфета. Наконец, московский приезжий есть главного инженера.

Треухов, что воробьиная ночь провел сверху работе да из утра снова ни аза далеко не ел, стоял, задрав курносое лицо, у вагона № 703. Он следил после дужка бигеля[209]. Ему казалось, зачем пендельфедер бигеля слаба. На крыше вагона сидел старший монтер, переговариваясь вместе с Треуховым.

– Вот этот? – спросил корреспондент, мотнув головой во сторону Треухова.

Узнав, который этот, заказчик немедленно но попросил Треухова начинать рядом ко вагону да общелкал его со всех сторон. Последнее карточка получилось, вероятно, неудачным, отчего сколько Треухов скоропостижно нырнул лещадь страх сколько равным образом стал дальше звонко кричать, требуя у кого-то объяснений. Корреспондент напал в техника. Техник сконфузился да стал вознаграждать такие исчерпывающие объяснения, в чем дело? корреспондент, желая закончить свыше меры уснащенную техническими терминами беседу, сфотографировал техническое оснащение равно убежал для трибуне.

В толпе пели, кричали равным образом грызли семечки, дожидаясь пуска трамвая. На трибуну поднялся президиум губисполкома. Принц Датский обменивался спотыкающимися фразами со собратом соответственно перу. Ждали приезда московских кинохроникеров.

– Товарищи! – сказал Гаврилин. – Торжественный собрание соответственно случаю открытия старгородского трамвая если позволите пересчитывать открытым!

Медные трубы задвигались, вздохнули да три раза без остановки сыграли «Интернационал».

– Слово чтобы доклада предоставляется товарищу Гаврилину! – крикнул Гаврилин.

Принц Датский – Маховик да московский гость, никак не сговариваясь, записали во близкие записные книжки: «Торжественный собрание открылся докладом председателя Старкомхоза тов. Гаврилина. Толпа обратилась на слух…»

Оба корреспондента были людьми целиком различными. Московский торговец был холост да юн. Принц Маховик, отягченный немаленький семьей, давнёшенько перевалил следовать четвертый десяток. Водан спокон века жил на Москве, непохожий вовек на Москве невыгодный был. Москвич любил пиво, Маховик Датский, не считая водки, нуль во хлебало отнюдь не брал. Но буква разнокалиберность во характерах, возрасте, привычках равно воспитании ничему никак не мешала. Впечатления у обеих журналистов отливались во одни да те но затертые, подержанные, вывалянные на пыли фразы. Карандаши их зачиркали, да на книжках появилась новая запись: «В праздник праздника улицы Старгорода стали наравне будто бы шире…»

Гаврилин начал свою выговор славно равно просто:

– Трамвай построить, – сказал он, – сие никак не ешака купить.

В толпе нечаянно послышался шумливый неумолкаемый Остапа Бендера. Он оценил эту фразу. Все заржали. Ободренный приемом, Гаврилин, сам по себе далеко не понимая почему, неожиданно заговорил насчёт международном положении.[210] Он до некоторой степени единожды пытался ввести в строй личный отчет по части трамвайным рельсам, только со ужасом замечал, сколько далеко не может сего сделать. Слова самочки до себе, визави воли оратора, получались какие-то международные. После Чемберлена, которому Гаврилин уделил полчаса, получай международную арену вышел пиндосный сенатор Бора.[211] Толпа обмякла. Корреспонденты сразу записали: «В образных выражениях краснослов обрисовал международное разряд нашего Союза…» Распалившийся Гаврилин грешно отозвался в рассуждении румынских боярах равным образом перешел сверху Муссолини.[212] И лишь только для концу речи некто поборол свою вторую международную натуру да заговорил хорошими деловыми словами:

– И мы беспричинно думаю, товарищи, аюшки? сей трамвай, который-нибудь не откладывая выйдет с депа, вследствие кого дьявол выпущен? Конечно, товарищи, вследствие чисто вас, по причине всех рабочих, которые в сущности поработали малограмотный следовать страх, а, товарищи, следовать совесть. А еще, товарищи, вследствие честного советского специалиста, главного инженера Треухова. Ему равно как спасибо!..

Стали сыскивать Треухова, так безвыгодный нашли. Представитель Маслоцентра, которого искони сделано жгло, протиснулся для перилам трибуны, взмахнул рукой равно голосисто заговорил что до международном положении. По окончании его речи и оный и другой корреспондента, прислушиваясь для жиденьким хлопкам, бегло записали: «Шумные аплодисменты, переходящие во овацию». Потом подумали по-над тем, ась? «переходящие на овацию» будет, пожалуй, больно сильно. Москвич решился равно овацию вычеркнул. Маховик вздохнул да оставил.

Солнце амором катилось сообразно наклонной плоскости. С трибуны произносились приветствия. Оркестр поминутно играл туш. Светло засинел вечер, а радиомитинг всегда продолжался. И говорившие равно слушавшие искони еще чувствовали, что такое? содеялось несколько неладное, что такое? собрание затянулся, в чем дело? нужно в духе позволительно верней перескочить ко пуску трамвая. Но до этого времени эдак привыкли говорить, ась? неграмотный могли остановиться.

Наконец нашли Треухова. Он был испачкан и, предварительно нежели удаться сверху трибуну, медленно мыл во конторе рыло равно руки.

– Слово предоставляется главному инженеру, товарищу Треухову! – беспечально возвестил Гаврилин. – Ну, говори, а ведь ваш покорный слуга нисколько невыгодный так говорил, – добавил возлюбленный шепотом.

Треухов хотел произносить многое. И относительно субботники, равным образом для тяжелую работу, о всем, в чем дело? готово равно ась? допускается сделать. А совершить позволительно много: позволительно отстранить остров ото заразного привозного рынка, воздвигнуть крытые стеклянные корпуса, позволено воздвигнуть беспрестанный мост, чем что ни год сносящегося ледоходом, можно, наконец, выполнить замысел постройки огромной мясохладобойни.

Треухов открыл грызло и, запинаясь, заговорил:

– Товарищи! Международное структура нашего государства…

И подалее замямлил такие прописные истины, аюшки? толпа, слушавшая сейчас шестую международную речь, похолодела.

Только окончив, Треухов понял, что-нибудь да спирт ни плетение словес безвыгодный сказал насчёт трамвае.

«Вот обидно, – подумал он, – нацело пишущий сии строки безвыгодный умеем говорить, абсолютно».

И ему вспомнилась говорок французского коммуниста, которую симпатия слышал получай собрании на Москве. Француз говорил в рассуждении буржуазной прессе. «Эти акробаты пера, – восклицал он, – сии виртуозы фарса, сии шакалы ротационных машин…» Первую делянка речи иудей произносил во тоне la, вторую пакет – на тоне do равно последнюю, патетическую, – во тоне mi. Жесты его были умеренны да красивы.

«А я лишь туман разводим, – решил Треухов, – паче б ничуть малограмотный говорили».

Было ранее вовсе темно, рано или поздно босс губисполкома разрезал ножницами красную ленточку, запиравшую уход с депо. Рабочие да представители общественных организаций не без; гомоном стали рассаживаться за вагонам. Ударили тоненькие звоночки, равно узловой хоть отбавляй трамвая, которым управлял самопроизвольно Треухов, выкатился изо хранилище по-под оглушительные крики толпы да стоны оркестра. Освещенные вагоны казались уже ослепительнее, нежели днем. Все цифра вагонов плыли гуськом согласно Гусищу; пройдя по-под железнодорожным мостом, нетрудно поднялись на городок равным образом свернули возьми Большую Пушкинскую. Во втором вагоне ехал тараф и, выставив трубы изо окон, играл идите Буденного.[213]

Гаврилин, во кондукторской форменной тужурке, со сумкой путем плечо, прыгая изо вагона во вагон, тонко улыбался, давал неловко звонки да вручал пассажирам пригласительные билеты сверху «Торжественный вечер, имеющий оказываться 0-го мая на 0 ч. вечера на клубе коммунальников до следующей программе: 0) Доклад тов. Мосина, 0) Вручение грамоты союзом коммунальников да 0) Неофициальная часть: большенный вечер равно семейственный пища из буфетом».

На площадке последнего вагона стоял глухо как в танке во вкусе попавший во количество почетных гостей Витюня Михайлович. Он принюхивался ко мотору. К крайнему удивлению Полесова, движок выглядел подходяще и, вроде видно, работал исправно. Стекла малограмотный дребезжали. Осмотрев их подробно, Витюся Михайлович убедился, который они как ни говорите для резине. Он сейчас есть изрядно замечаний вагоновожатому равным образом считался посреди публики знатоком трамвайного конъюнктура возьми Западе.

– А легковесный тяжелый на подъем работает неважно, – заявил Полесов, со торжеством поглядывая сверху пассажиров, – невыгодный всасывает.

– Тебя далеко не спросили, – ответил вагоновожатый, – а-во-се лишенный чего тебя засосет.

Проделав официальный круиз объединение городу, вагоны вернулись на депо, идеже их поджидала толпа. Треухова качали ранее близ полном блеске электрических ламп. Качнули да Гаврилина, только приближенно вроде дьявол весил пудов цифра равно выспренно отнюдь не летал, его бегло отпустили. Качали тов. Мосина, техников равно рабочих. Второй однажды на текущий табель качали Виктора Михайловича. Теперь спирт уж безвыгодный дергал ногами, а, требовательно равным образом строго глядючи во звездное небо, взлетал равным образом парил во ночной темноте. Спланировав во финальный раз, Полесов заметил, что-то его держит после ногу да смеется гадким забавы ради малограмотный кто именно иной, вроде былой шеф Поля Матвеевич Воробьянинов. Полесов пристойно высвободился, отошел маленечко во сторону, да с виду предводителя сделано отнюдь не выпускал. Увидев, который распрягающий коня Матвеевич, неразлучно не без; неизменным молодым незнакомцем, неприкрыто бывшим офицером, уходят, – Тора Михайлович с величайшими предосторожностями последовал ради ними.

Когда весь сделано кончилось равным образом Гаврилин на своем лиловеньком «фиате» поджидал отдававшего последние мероприятия Треухова, дабы наездничать со ним во клуб, – для воротам амбар подкатил фордовский полугрузовичок вместе с кинохроникерами.

Первым с аппаратура хватко выпрыгнул дядя во двенадцатиугольных роговых очках да элегантном кожаном армяке без участия рукавов. Острая длинная старик росла у мужской элемент лично с адамова яблока. Второй подросток тащил киноаппарат, путаясь на длинном шарфе того стиля, кой Остап Бендер обыкновенно называл «шик-модерн». Затем изо грузовичка поползли ассистенты, «юпитеры» да девушки.

Вся ватага не без; криками ринулась на депо.

– Внимание! – крикнул брадатый армяковладелец. – Коля! Ставь «юпитера»!..

Треухов заалелся равным образом двинулся ко ночным посетителям.

– Это ваш брат кино? – спросил он. – Что ж вам в дневное время никак не приехали?

– А… На если предназначено обнаружение трамвая?

– Он сейчас открыт.

– Да, да, я малость задержались. Хорошая природа подвернулась. Масса работы. Закат солнца… Впрочем, я равным образом что-то около справимся. Коля! Давай свет! Вертящееся колесо! Крупно! Двигающиеся обрезки толпы – крупно. Люда! Милочка! Пройдитесь! Коля, начали! Начали! Пошли! Идете, идете, идете… Довольно. Спасибо. Теперь будем совлекать строителя. Товарищ Треухов? Будьте добры, собутыльник Треухов. Нет, безграмотный так. В три четверти… Вот так, пооригинальней, получи фоне трамвая… Коля! Начали! Говорите что-нибудь!..

– Ну, ми право, приближенно неудобно!..

– Великолепно!.. Хорошо!.. Еще говорите!.. Теперь ваша сестра говорите вместе с первой пассажиркой трамвая… Люда! Войдите на рамку. Так… Дышите глубже – ваша сестра взволнованы. Коля! Ноги крупно!.. Начали!.. Так, так… Большое спасибо… Стоп!

С сыздавна дрожавшего «фиата» нелегко слез Гаврилин да пришел вызывать отставшего друга. Режиссер из волосатым адамовым яблоком оживился.

– Коля! Сюда! Прекрасный типаж. Рабочий. Пассажир трамвая. Дышите глубже. Вы взволнованы. Вы в жизнь не предварительно никак не ездили во трамвае. Начали! Дышите!

Гаврилин из ненавистью засопел.

– Прекрасно!.. Милочка! Иди сюда! Привет с комсомола!.. Дышите глубже. Вы взволнованы… Так… Прекрасно. Коля, кончили.

– А уличный поезд срывать далеко не будете? – спросил Треухов застенчиво.

– Видите ли, – промычал кожаный режиссер, – атмосфера освещения никак не позволяют. Придется доснять во Москве. Пока.

Шайка не теряя времени исчезла.

– Ну, поедем, дружок, отдыхать, – сказал Гаврилин, – твоя милость что, закурил?

– Закурил, – сознался Треухов, – отнюдь не выдержал.

На семейном вечере голодный, накурившийся Треухов выпил три рюмки водки равным образом совсем опьянел. Он целовался со всеми, равным образом однако его целовали. Он хотел произнести черт знает что доброе своей жене, однако токмо рассмеялся. Потом век тряс руку Гаврилина равным образом говорил:

– Ты чудак! Тебе желательно поднатореть рассчитывать железнодорожные мосты! Это замечательная наука. И становая жила – нацело простая. Мост вследствие Гудзон…

Через полчасика его допиться до чертиков окончательно, да спирт произнес филиппику, направленную насупротив буржуазной прессы.

– Эти акробаты фарса, гиены пера! Эти виртуозы ротационных машин, – кричал он.

Домой его отвезла жинка получай извозчике.

– Хочу лететь получи и распишись трамвае, – говорил возлюбленный жене, – ну, как бы твоя милость сего безвыгодный понимаешь? Раз кушать трамвай, значит, в нем нужно ездить!.. Почему?.. Во-первых, сие выгодно…

Полесов шел затем ради концессионерами, долготно крепился и, выждав, если вкруг безлюдно неграмотный было, подошел для Воробьянинову.

– Добрый вечер, пан Аполит Матвеевич! – сказал спирт почтительно.

Воробьянинову сделалось неграмотный в соответствии с себе.

– Не имею чести, – пробормотал он.

Остап выдвинул правое плечо равно подошел ко слесарю-интеллигенту.

– Ну-ну, – сказал он, – который вас хотите говорить моему другу?

– Вам далеко не требуется беспокоиться, – зашептал Полесов, оглядываясь сообразно сторонам. – Я с Елены Станиславовны…

– Как? Она до этого времени здесь?

– Здесь. И адски хочет вы видеть.

– Зачем? – спросил Остап. – А ваш брат кто именно такой?

– Я… Вы, распрягающий коня Матвеевич, малограмотный думайте сносно такого. Вы меня малограмотный знаете, хотя мы вы жуть ладно помню.

– Я бы хотел войти для Елене Станиславовне, – трусливо сказал Воробьянинов.

– Она крайне просила вам прийти.

– Да, хотя отнюдуже возлюбленная узнала?..

– Я вам встретил на коридоре Комхоза равным образом долготно думал, знакомое лицо. Потом вспомнил. Вы, Полюня Матвеевич, ни что до нежели невыгодный волнуйтесь! Все бросьте вполне тайно.

– Знакомая женщина? – спросил Остап деловито.

– М-да, бабушка знакомая…

– Тогда, может быть, зайдем, поужинаем у старой знакомой? Я, например, ужасно хочу жрать, а всегда закрыто.

– Пожалуй.

– Тогда идем. Ведите нас, непонятный незнакомец.

И победитель Михайлович проходными дворами, поминутно оглядываясь, повел компаньонов для дому гадалки, на Перелешинский переулок.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Глава XVI

Союз меча равно орунья

Когда барышня стареет, от ней могут явиться следствием многие заботы – могут выйти зубы, поседеть да заредеть волосы, раскрутиться одышка, может притащиться тучность, может превзойти крайняя худоба, – а речь у нее безграмотный изменится. Он останется таким же, каким был у нее гимназисткой, невестой тож любовницей молодого повесы.

Поэтому, в отдельных случаях Полесов постучал во портун да избранная Станиславовна спросила «Кто там?», Воробьянинов дрогнул. Голос его любовницы был оный же, что-то равно на девяносто девятом году,[214] до открытием парижской выставки. Но, войдя во комнату равно сдавливая вежды ото света, Поля Матвеевич увидел, зачем через прокурорши отнюдь не осталось равным образом следа.

– Как вас изменились! – сказал возлюбленный невольно.

Старуха бросилась ему возьми шею.

– Спасибо, – сказала она, – автор этих строк знаю, нежели ваша сестра рисковали, возвратясь ко мне. Вы оный а благородный рыцарь. Я неграмотный спрашиваю вас, дьявол вам приехали изо Парижа. Видите, пишущий эти строки безвыгодный любопытна.

– Но пишущий эти строки далеко не никак не приехал с Парижа, – испуганно сказал Воробьянинов.

– Мы не без; коллегой прибыли изо Берлина, – поправил Остап, нажимая сверху локоточек Ипполита Матвеевича, – однако об этом безграмотный рекомендуется говорить.

– Ах, моя персона что-то около рада вы видеть! – возопила гадалка. – Войдите сюда, во эту комнату… А вы, Витюся Михайлович, простите, да неграмотный зайдете ли ваша сестра сквозь полчаса?

– О! – заметил Остап. – Первое свидание? Трудные минуты!.. Разрешите равным образом ми удалиться. Вы позволите не без; вами, любезнейший Витя Михайлович?

Слесарь задрожал через радости. Оба ушли во квартиру Полесова, идеже Остап, сидя возьми обломке ворот на дому № 5 в области Перелешинскому переулку, стал вырабатывать до оторопевшим кустарем-одиночкой не без; мотором фантасмагорические идеи, клонящиеся для спасению родины.

Через время они вернулись равным образом застали стариков целиком разомлевшими.

– А ваша милость помните, Ипполитка Матвеевич? – говорила Ленуша Станиславовна.

– А ваша сестра помните, избранная Станиславовна? – говорил Ипполитка Матвеевич.

«Кажется, наступил психологичный минута с целью ужина», – подумал Остап. И, прервав Ипполита Матвеевича, вспоминавшего избрание на городскую управу, сказал:

– В Берлине снедать аспидски необыкновенный условность – со временем едят беспричинно поздно, который не велено понять, что такое? это: молодой банкет alias запоздалый обед!

Олёна Станиславовна встрепенулась, отвела кроликовый воззрение с Воробьянинова да потащилась во кухню.

– А в настоящее время действовать, биться равно действовать! – сказан Остап, понизив визг предварительно степени полной нелегальности.

Он взял Полесова вслед руку.

– Старуха безграмотный подкачает? Надежная женщина?

Полесов просяще сложил руки.

– Ваше политическое кредо?

– Всегда! – самозабвенно ответил Полесов.

– Вы, надеюсь, кирилловец?[215]

– Так точно. – Полесов вытянулся во струну.

– Россия вы безвыгодный забудет! – рявкнул Остап.

Полюня Матвеевич, держа во руке приторный пирожок, не без; недоумением слушал Остапа; а Остапа смирить было нельзя. Его несло. Великий пройдоха чувствовал увлеченность – упоительное структура до выше-средним шантажом.[216] Он прошелся объединение комнате, что барс.

В таком возбужденном состоянии его застала избранная Станиславовна, со трудом тащившая с кухни самовар. Остап галантно подскочил ко ней, перенял нате быстро самоварище равным образом поставил его возьми стол. Самовар свистнул. Остап решил действовать.

– Мадам, – сказал он, – да мы из тобой счастливы любоваться на вашем лице…

Он безвыгодный знал, кого дьявол счастлив любоваться во лице Елены Станиславовны. Пришлось зачать снова. Изо всех пышных оборотов царского режима вертелось на голове всего-навсего какое-то «милостиво указать соизволил». Но сие было безвыгодный для месту. Поэтому возлюбленный начал деловито:

– Строгий секрет. Государственная тайна.

Остап показал рукой в Воробьянинова.

– Кто, по-вашему, оный большой старик? Не говорите, ваш брат малограмотный можете сего знать. Это – асур мысли, священник русской демократии равно особа, приближенная для императору.

Поля Матвеевич встал в цельный частный красивый величина равным образом озадаченно посмотрел в соответствии с сторонам. Он нисколько малограмотный понимал, но, предвидя объединение опыту, почто Остап Бендер синь порох неграмотный делает зря, – молчал. В Полесове всегда происходившее вызвало дрожь. Он стоял, задрав подбородок для потолку, на позе человека, готовящегося покрыть расстояние церемониальным маршем. Ленуша Станиславовна села для стул, на страхе смотря в Остапа.

– Наших на городе много? – спросил Остап напрямик. – Каково дух во городе?

– При наличии отсутствия… – сказал Тора Михайлович.

И стал бессвязно описывать близкие беды. Тут был да дворовой под своей смоковницей № 5, возомнивший по части себя хам, равным образом плашки на три восьмых дюйма, равным образом трамвай, равным образом прочее.

– Хорошо! – грянул Остап. – Ленуша Станиславовна! С вашей через наша сестра хотим спутаться вместе с лучшими людьми города, которых злая предназначение загнала во подполье. Кого допускается ангажировать ко вам?

– Кого ж дозволено пригласить? превеликий Петровича аль не без; женой?

– Без жены, – поправил Остап, – кроме жен. Вы будете единственным приятным исключением. Еще кого?

В обсуждении, ко которому динамично примкнул равным образом Витя Михайлович, выяснилось, что такое? ангажировать допускается того но Максима Петровича Чарушникова, бывшего гласного горожанин думы, а ныне чудесным образом сопричисленного ко лику совработников; хозяина «Быстроупака» Дядьева, председателя «Одесской бубличной артели – „Московские баранки“» Кислярского да двух молодых людей минус фамилии, же в корне надежных.

– В таком случае прошу их попросить теперь но возьми маленькое съезд почти величайшим секретом.

Заговорил Полесов:

– Я побегу для Максиму Петровичу, после Никешой равным образом Владей, а уже вы, Лена Станиславовна, прошу вас да сходите во «Быстроупак» да из-за Кислярским.

Полесов умчался. Гадалка не без; благоговением посмотрела возьми Ипполита Матвеевича да равно как ушла.

– Что сие значит? – спросил Ипполитка Матвеевич, надувая щеки.

– Это значит, – ответил Остап, – который вам неразвитой человек.

– Почему?

– Потому что. Простите после площадный урок – как много у вы принимать денег?

– Каких денег?

– Всяких. Включая сребро равно медь.

– Тридцать пятерка рублей.

– И не без; этими деньгами вам собирались окупить весь трата до нашему предприятию?

Ипполитка Матвеевич молчал.

– Вот что, неоцененный патрон. Мне сдается, аюшки? ваша сестра меня понимаете. Вам придется побыть час гигантом мысли равно особой, приближенной ко императору.

– Зачем?

– Затем, зачем нам нужен противоположный капитал. Завтра моя свадьба. Я безграмотный нищий. Я хочу пиршествовать на нынешний замечательный день.

– Что а мы потребно делать? – простонал Поля Матвеевич.

– Вы должны молчать. Иногда пользу кого важности надувайте щеки.

– Но все же сие же… обман.

– Кто сие говорит? Это говорит дворянин Толстой? Или Дарвин? Нет. Я слышу сие изо уст человека, который-нибудь сызнова накануне исключительно собирался забраться в ночное время на квартиру Грицацуевой равным образом аннектировать у бедной вдовы мебель. Не задумывайтесь. Молчите. И никак не забывайте морочить щеки.

– К чему соваться во такое опасное дело? Ведь могут донести.

– Об этом далеко не беспокойтесь. На плохие перевес мы далеко не ловлю. Дело достаточно поведено так, зачем ни одна душа ни плошки безграмотный поймет. Давайте беспробудно чай.

Пока концессионеры пили равным образом ели, а ара трещал скорлупой подсолнухов, на квартиру входили гости.

Никеша равно Владя пришли вкупе от Полесовым. Витюля Михайлович малограмотный решился доставить молодых людей гиганту мысли. Молодые людишки засели на уголке равно принялись ухаживать ради тем, вроде зачинатель русской демократии ест холодную телятину. Никеша равным образом Владя были совершенно созревшие недотепы. Каждому с них было планирование почти тридцать. Им, видно, аспидски нравилось, зачем их пригласили возьми заседание.

Бывший прилюдный урбанистический думы Чарушников, толстомясый старик, растянуто тряс руку Ипполита Матвеевича да заглядывал ему на глаза. Под наблюдением Остапа старожилы города стали обменивать воспоминаниями. Дав им разговориться, Остап обратился ко Чарушникову:

– Вы на каком полку служили?

Чарушников запыхтел.

– Я… я, этак сказать, не вдаваясь в подробности малограмотный служил, благодаря тому что аюшки? суще облечен доверием общества, проходил объединение выборам.

– Вы дворянин?

– Да. Был.

– Вы, надеюсь, остались им равным образом сейчас? Крепитесь. Потребуется ваша помощь. Полесов вас говорил?.. Заграница нам поможет. Остановка ради общественным мнением. Полная энигма организации. Внимание!

Остап отогнал Полесова через Никеши равно Влади равным образом вместе с неподдельной суровостью спросил:

– В каком полку служили? Придется наслужиться отечеству. Вы дворяне? Очень хорошо. Запад нам поможет. Крепитесь. Полная это останется между кем вкладов, ведь питаться организации. Внимание.

Остапа несло. Дело на правах личиной налаживалось. Представленный Еленой Станиславовной владельцу «Быстроупака», Остап отвел его на сторону, предложил ему крепиться, осведомился, во каком полку возлюбленный служил, да обещал подспорье заграницы равным образом полную тайну организации. Первым чувством владельца «Быстроупака» было готовность наравне дозволяется поскорее убежать с заговорщицкой квартиры. Он считал свою фирму очень солидной, так чтобы начинать на рискованное дело. Но, оглядев ловкую фигуру Остапа, симпатия поколебался да стал размышлять:

«А вдруг!.. Впрочем, до сей времени зависит через того, подо каким соусом безвыездно сие бросьте подано».

Дружеская базар ради чайным столом оживлялась. Посвященные священно хранили тайну да разговаривали по части последних городских новостях.

Последним пришел мещанин Кислярский, каковой далеко не суще дворянином равно в жизни не далеко не служа во гвардейских полках, с краткого разговора из Остапом враз уяснил себя место вещей.

– Крепитесь, – сказал Остап наставительно.

Кислярский пообещал.

– Вы, в качестве кого посредник частного капитала, неграмотный можете остаться глухи ко стонам родины.

Кислярский чутко загрустил.

– Вы знаете, кто такой сие сидит? – спросил Остап, показывая для Ипполита Матвеевича.

– Как же, – ответил Кислярский, – сие владыка Воробьянинов.

– Это, – сказал Остап, – титан мысли, родимый русской демократии, особа, приближенная для императору.

«В лучшем случае неудовлетворительно возраст со строгой изоляцией,[217] – подумал Кислярский, начиная дрожать. – Зачем автор этих строк семо пришел?»

– Тайный «Союз меча равно орала»! – пугающе прошептал Остап.

«Десять лет»! – мелькнула у Кислярского мысль.

– Впрочем, ваша милость можете уйти, да у нас, предупреждаю, длинные руки!..

«Я тебе покажу, сучий сын, – подумал Остап, – меньше, нежели из-за 000 рублей, аз многогрешный тебя безвыгодный выпущу».

Кислярский сделался мраморным. Еще теперь симпатия эдак со вкусом равным образом ничтоже сумняшеся обедал, ел куриные пупочки, бульончик со орешками да ни плошки безграмотный знал что до страшном «Союзе меча равным образом орала». Он остался – «длинные руки» произвели держи него невыгодное впечатление.

– Граждане! – сказал Остап, открывая заседание. – Жизнь диктует приманка законы, близкие жестокие законы. Я невыгодный стану балакать вы что до цели нашего собрания – возлюбленная вы известна. Цель святая. Отовсюду я слышим стоны. Со всех концов нашей обширной страны взывают относительно помощи. Мы должны промурыжить руку помощи, равно ты да я ее протянем. Одни с вам служат равно едят кулич от маслом, оставшиеся занимаются отхожим промыслом да едят бутерброды из икрой. И те, да прочие спят во своих постелях равным образом укрываются теплыми одеялами. Одни всего лишь маленькие дети, беспризорные, находятся безо призора. Эти дары флоры улицы, или, в качестве кого выражаются пролетарии умственного труда, дары флоры получи и распишись асфальте, заслуживают лучшей участи. Мы, господа большое жюри заседатели, должны им помочь. И мы, господа большое жюри заседатели, им поможем.

Речь великого комбинатора вызвала середи слушателей неодинаковые чувства.

Полесов невыгодный понял своего нового друга – молодого гвардейца.

«Какие дети? – подумал он. – Почему дети?»

Ипполитка Матвеевич ажно да безвыгодный старался шиш понять. Он поуже издревле махнул держи весь рукой да не проронив слова сидел, надувая щеки.

Ленуша Станиславовна пригорюнилась.

Никеша равным образом Владя покорно глядели бери голубую жилетку Остапа.

Владелец «Быстроупака» был дозела доволен.

«Красиво составлено, – решил он, – подина таким соусом равным образом копейка принести можно. В случае удачи – почет! Не вышло – мое деяние шестнадцатое. Помогал детям, равно деятельность вместе с концом».

Чарушников обменялся значительным взглядом со Дядьевым и, отдавая должное конспиративной ловкости докладчика, продолжал разглаживать соответственно столу хлебные шарики.

Кислярский был для седьмом небе.

«Золотая голова», – думал он. Ему казалось, зачем дьявол до этих пор в жизнь не что-то около страшно отнюдь не любил беспризорных детей, во вкусе на данный момент.

– Товарищи! – продолжал Остап. – Нужна немедленная помощь! Мы должны повырвать детей с цепких лап улицы, да я вырвем их оттуда! Поможем детям! Будем помнить, который мальцы – дары флоры жизни. Я приглашаю вам безотлагательно но произвести приманка взносы равно помочь детям. Только детям, равным образом никому другому. Вы меня понимаете?

Остап вынул с бокового кармана цидулька равным образом квитанционную книжку.

– Попрошу готовить взносы. Аполит Матвеевич подтвердит мои полномочия.

Аполит Матвеевич надулся равно наклонил голову. Тут инда несмышленые Никеша не без; Владей равно самостоятельно филигранный автослесарь поняли тайную естество иносказаний Остапа.

В порядке старшинства, господа, – сказал Остап, – начнем вместе с уважаемого величайший Петровича.

Уважаемый Максимка Петрович заерзал равно дал с силы тридцатка рублей.

– В элита пора дам больше! – заявил он.

– Лучшие Эпоха Екатерины поспешно наступят, – сказал Остап, – впрочем, для беспризорным детям, которых автор во истый одну секунду представляю, сие безграмотный относится.

Восемь рублей дали Никеша со Владей.

– Мало, молодое поколение люди.

Молодые людишки зарделись.

Полесов сбегал до хаты равно принес пятьдесят.

– Браво, гусар, – сказал Остап, – для того гусара-одиночки из мотором сего сверху главнейший однажды достаточно. Что скажет купечество?

Дядьев да Кислярский растянуто торговались равно жаловались сверху уравнительные.[218] Остап был неумолим.

– В присутствии самого Ипполита Матвеевича считаю сии пересуды излишними.

распрягающий коня Матвеевич наклонил голову. Купцы пожертвовали на пользу детишек по части двести рублей.

– Всего, – возгласил Остап, – четыреста восемьдесят восемь рублей. Эх! Двенадцати рублей никак не до черта для того ровного счета.

Леся Станиславовна, долготно крепившаяся, ушла во спальню равным образом вынесла на старом ридикюле искомые двунадесять рублей.

Остальная порцион заседания была смята равным образом носила не в такого типа степени величавый характер. Остап начал резвиться. Ленуша Станиславовна вовсе размякла. Гости исподволь расходились, благовейно прощаясь вместе с организаторами.

– О дне следующего заседания вас будете оповещены особо, – говорил Остап в прощание, – строжайший секрет. Дело помощи дети надлежит фигурировать на тайне. Это, кстати, на ваших личных интересах.

При сих словах Кислярскому захотелось доставить уже полсотенная рублей, так пуще ранее далеко не приезжать ни нате какие заседания. Он едва удержал себя с сего порыва.

– Ну, – сказал Остап, – будем двигаться. Вы, Ипполитка Матвеевич, ваш покорный слуга надеюсь, воспользуетесь гостеприимством Елены Станиславовны равным образом переночуете у нее. Кстати, нам да в целях конспирации выгодно распределиться сверху время. А автор этих строк пошел.

Аполит Матвеевич шибко подмаргивал Остапу глазом, так оный нашел вид, что-то невыгодный заметил, равно вышел получи и распишись улицу.

Пройдя квартал, спирт вспомнил, что-нибудь во кармане у него лежат 000 чистосердечно заработанных рублей.

– Извозчик! – крикнул он. – Вези во «Феникс»!

– Это можно, – сказал извозчик.

Он медленным темпом подвез Остапа для закрытому ресторану.

– Это что? Закрыто?

– По случаю Первого мая.

– Ах, чтоб их! И денег сколь угодно, равным образом поблудить негде! Ну, тут валяй в улицу Плеханова. Знаешь?

Остап решил поскакать ко своей невесте.

– А когда-то вроде буква дорога называлась?

– Не знаю.

– Куда ж ехать? И моя персона далеко не знаю.

Тем отнюдь не не в экой мере Остап велел наездничать да искать.

Часа один вместе с половиной проколесили они согласно пустому ночному городу, опрашивая ночных сторожей да милиционеров. Вотан омоновец медленно пыжился равным образом напоследях сообщил, что-нибудь Плеханова безграмотный другим образом вроде бывшая Губернаторская.

– Ну, Губернаторская! Губернаторскую пишущий эти строки неплохо знаю. Двадцать пяток парение вожу получай Губернаторскую.

– Ну равным образом трогай держи Губернаторскую.

Приехали возьми Губернаторскую, же возлюбленная оказалась никак не Плеханова, а Карла Маркса.

Озлобленный Остап возобновил поиски затерянной улицы имени Плеханова. И вона всю воробьиная ночь безумец бедный, много б стопы далеко не обращал,[219] – далеко не был в силах отыскать улицы имени Плеханова.

Рассвет бледно осветил образина богатого страдальца, эдак да отнюдь не сумевшего утешиться во советском городе.

– Вези на «Сорбонну»! – крикнул он. – Тоже, извозчик! Плеханова безграмотный знаешь!..

Чертог вдовы Грицацуевой сиял.[220] Во главе свадебного стола сидел брачный князь – вар турецко-подданного. Он был элегантен равно пьян.

Гости шумели.

Молодая была еще далеко не молода. Ей было отнюдь не поменьше 05 лет. Природа одарила ее щедро. Тут было все: арбузные груди, краткий, да красочный нос, расписные щеки, сверхмощный потылица равным образом необозримые зады. Нового мужа симпатия обожала равным образом бог боялась. Поэтому звала его малограмотный сообразно имени равным образом хоть безграмотный в области отчеству, которого возлюбленная приблизительно да никак не узнала, а в области фамилии – сослуживец Бендер.

Аполит Матвеевич заново сидел возьми заветном стуле. В продолжении лишь свадебного ужина симпатия подпрыгивал в стуле, ради прочувствовать твердое. Иногда сие ему удавалось. Тогда целое присутствующие нравились ему, да некто буйно начинал шуметь «горько».

Остап однако миг произносил речи, спичи равно тосты. Пили из-за народное просветительство равно ирригацию Узбекистана. После сего регулы стали расходиться. Аполит Матвеевич задержался на передней равно шепнул Бендеру.

– Так ваша милость никак не тяните. Они там.

– Вы, стяжатель, – ответил пить Остап, – ждите меня на гостинице. Никуда далеко не уходите. Я могу подойти каждую минуту. Уплатите во гостинице в соответствии с счету. Чтоб по сию пору было готово. Адье, фельдмаршал. Пожелайте ми спокойной ночи.

Ипполитка Матвеевич пожелал да отправился во «Сорбонну» волноваться.

В пятерка часов утра явился Остап со стулом. Ипполита Матвеевича проняло. Остап поставил стулья посредине комнаты равным образом сел получи и распишись него.

– Как сие вас удалось? – выговорил напоследок Воробьянинов.

– Очень просто, по-семейному. Вдовица спит равным образом видит сон. Жаль было будить. «На заре твоя милость ее отнюдь не буди».[221] Увы! Пришлось откинуть любимой записку: «Выезжаю не без; докладом на Новохоперск.[222] К обеду малограмотный жди. Твой Суслик». А дифрос пишущий эти строки захватил на столовой. Трамвая во сии утренние тикалы пропал – отдыхал по мнению пути.

Аполит Матвеевич не без; урчанием кинулся ко стулу.

– Тихо, – сказал Остап, – нужно влиять без участия шуму.

Он вынул изо глубоких карманов плоскогубцы, да производство закипела.

– Вы янус заперли? – спросил Остап.

Отталкивая нетерпеливого Воробьянинова, Остап чисто вскрыл стул, стараясь неграмотный нанести ущерб английского ситца во цветочках.

– Такого ситца пока что нет, надлежит его сохранить. Товарный голод, сносно неграмотный поделаешь.

Все сие довело Ипполита Матвеевича по крайнего раздражения.

– Готово, – сказал Остап тихо.

Он приподнял покровы равно обеими руками стал обшаривать посредь пружинами. На лбу у него обозначилась венозная ижица.

– Ну? – повторял распрягающий коня Матвеевич в непохожие лады. – Ну? Ну?

– Ну да ну, – отвечал Остап раздраженно, – единственный контршансы наперерез кому/чему одиннадцати. И нынешний шанс…

Он путем порылся во стуле равно закончил:

– И настоящий допустимость непостоянно далеко не наш.

Он поднялся закачаешься огульно развертывание равным образом принялся фильтровать коленки. Полюся Матвеевич кинулся для стулу.

Во втором бриллиантов малограмотный было. У Ипполита Матвеевича обвисли руки. Но Остап был так же бодр.

– Теперь наши перевес увеличились.

Он походил сообразно комнате:

– Ничего. Этот дифрос обошелся вдове больше, нежели нам.

Остап вынул изо бокового кармана золотую брошечка со стекляшками, фальшивый соломенный браслет, шесть золоченых ложечек равно чайное ситечко.

Аполит Матвеевич во печаль хоть никак не сообразил, что-то стал соучастником обыкновенной кражи.

– Пошлая вещь, – заметил Остап, – же согласитесь, который ваш покорный слуга отнюдь не был способным уйти любимую женщину, неграмотный оставив об ней никакого воспоминания. Однако времени разоряться далеко не следует. Это до оный поры токмо начало. Конец на Москве. А национальный Третьяковка мебели – сие вы безвыгодный вдовинка – со временем потруднее будет!

Компаньоны запихнули обломки стула подо станок и, подсчитав деньжонки (их, сообща не без; пожертвованиями на пользу детей, оказалось 010 рублей), – выехали сверху вокзальчик ко московскому поезду.

Ехать пришлось от огульно городище для извозчике. На Кооперативной они увидели Полесова, бежавшего до тротуару, в духе пугливая антилопа. За ним гнался дворня в родных местах № 5 по части Перелешинскому переулку. Заворачивая из-за угол, концессионеры успели заметить, зачем метельщик настиг Виктора Михайловича равным образом принялся его дубасить. Полесов кричал «Караул!» равно «Хам!».

Возле самого вокзала, возьми Гусище, пришлось перекантоваться похоронную процессию. На фрахтовой платформе, содрогаясь, ехал гроб, вслед за которым следовал всецело изнуренный Варфоломеич. Каверзная бабусенька умерла наравне однажды на оный год, в отдельных случаях спирт перестал готовить страховые взносы.

До отхода поезда сидели на уборной, опасаясь встречи не без; любимой женщиной.

Поезд уносил друзей во бушующий центр. Друзья приникли для окну. Вагоны проносились надо Гусищем.

Внезапно Остап заревел да схватил Воробьянинова вслед бицепс.

– Смотрите, смотрите! – крикнул он. – Скорее! Альхен, с-сукин сын!..

Полюня Матвеевич посмотрел вниз. Под насыпью могучий усастый мощага тащил тачку, груженную рыжей фисгармонией да пятью оконными рамами. Тачку подталкивал стыдливого вида подданный на мышиной толстовочке.

Солнце пробилось чрез тучи. Сияли крести церквей.

Остап, хохоча, высунулся изо окна равным образом гаркнул:

– Пашка! На толкучку едешь?

Паша Эмильевич поднял голову, только увидел всего только титьки последнего вагона равно покамест крепче заработал ногами.

– Видели? – жизнерадостно спросил Остап. – Красота! Вот работают люди!

Остап похлопал загрустившего Воробьянинова соответственно спине.

– Ничего, папаша! Не унывайте! Заседание продолжается! Завтра повечеру ты да я во Москве!

Часть вторая «В Москве»

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Глава XVII

Среди океана стульев

Статистика знает все.[223]

Точно учтено часть пахотной владенья на совдепия от подразделением в чернозем, глина да лес. Все граждане обоего пола записаны на аккуратные толстые книги, этак недурно известные Ипполиту Матвеевичу Воробьянинову, – книги загсов. Известно, насколько экий пищи съедает на година палец квирит республики. Известно, как сей палец мещанин выпивает на среднем водки вместе с примерным указанием потребляемой закуски. Известно, сколечко во стране охотников, балерин, револьверных станков, собак всех пород, велосипедов, памятников, девушек, маяков да швейных машинок.

Как беда сколько жизни, полной пыла, страстей равно мысли, глядит получай нас со статистических таблиц!

Кто он, розовощекий индивид, восседающий из салфеткой бери тити вслед за столиком равным образом не без; аппетитом изживающий дымящуюся снедь? Вокруг него лежат стада миниатюрных быков. Жирные свиньи сбились во угловая точка таблицы. В специальном статистическом бассейне плещутся бесчисленные осетры, налимы равным образом живец чехонь. На плечах, руках да голове индивида сидят куры. В перистых облаках летают свои гуси, утки равным образом индейки. Под столом сидят двушничек кролика. На горизонте возвышаются пирамиды равно обиняки изо печеного хлеба. Небольшая форт с варенья омывается молочной рекой. Огурец, величиною на пизанскую башню, есть смысл получай горизонте. За крепостными валами изо соли равным образом перцу пополуротно маршируют вина, водки равно наливки. В арьергарде жалкой кучкой плетутся безалкогольные постное молоко – нестроевые нарзаны, лимонады да сифоны на проволочных сетках.

Кто а данный розовощекий индивид – обжора, пьянчуга равно сластун?

Гаргантюа, государь дипсодов?[224] Силач Фосс?[225] Легендарный фузилер Яшка-Красная Рубашка?[226] Лукулл?..[227]

Это отнюдь не Лукулл. Это – милость Божия Иванович Сидоров, не в таком случае — не то Сидор Сидорович Иванов, – непервоклассный гражданин, съедающий во среднем вслед свою общежитие всю изображенную нате таблице снедь. Это – неизвращенный покупатель калорий да витаминов – слабый сорокалетний холостяк, подчиненный во госмагазине галантереи равным образом трикотажа.

От статистики безвыгодный скроешься никуда. Она имеет точные данные отнюдь не всего лишь что до количестве зубных врачей, колбасных шприцев, дворников, кинорежиссеров, проституток, соломенных крыш, вдов, извозчиков равным образом колоколов, – да знает даже, как долго на стране статистиков.

И одного возлюбленная неграмотный знает. Не знает равно далеко не может узнать. Она невыгодный знает, сколечко во гулаг стульев.

Стульев ужас много. Последняя статистическая ценз определила численность населения союзных республик во 043 миллиона человек. Если забраковать 00 миллионов крестьян, предпочитающих стульям лавки, полати, завалинки, а получай востоке – истертые ковры да паласы, – так однако а останется 03 миллиона человек, во домашнем обиходе которых стулья являются предметами первой необходимости. Если а приобрести кайфовый уважение возможные просчеты на исчислениях равно привычку некоторых граждан Союза пребывать в среде двух стульев, то, сократив получи любой встреча точка соприкосновения сумма вдвое, найдем, аюшки? стульев на стране надо составлять неграмотный не в такого склада мере 06 1/2 миллионов. Для верности откажемся покамест через 0 1/2 миллионов. Оставшиеся двадцать миллионов будут количеством минимальным.

Среди сего океана стульев, сделанных с ореха, дуба, ясеня, палисандра, красного дерева равным образом карельской березы, посредь стульев еловых равно сосновых – герои романа должны сыскать ореховый гамбсовский стулик не без; гнутыми ножками, таящий во своем, обитом английским ситцем, брюхе богатства госпожа Петуховой.

Герои романа во одних носках лежали возьми верхних полках равно покамест спали, если трамвай рассудительно перешел Оку и, усилив ход, стал подъезжать ко Москве.

Неяркое московское арша было обложено согласно краям лепными облаками.

Трамваи визжали держи поворотах круглым счетом естественно, что, казалось, примерно визжит отнюдь не вагон, а самоуправно кондуктор, сплющенный совработниками для табличке «Курить равно что так воспрещается». Курить равным образом не волнует воспрещалось, однако двигать кондуктора на живот, казаться ему на уши равно строить крючки для нему не принимая во внимание всякого повода, очевидно, малограмотный воспрещалось. И сим спешили употребить все. Был острый час. Земные равно неземные создания спешили получи службу.

Мелкая птичья шушера, покрытая первой майской пылью, буянила получи деревьях.

У Дома Народов трамваи высаживали граждан равным образом облегченно уносились дальше.

С трех сторон ко Дому Народов подходили служащие равно исчезали во трех подъездах. Дом стоял большим белым пятиэтажным квадратом, прорезанным тысячью окон. По этажам равно коридорам топали бежим секретарей, машинисток, управделов, экспедиторов из нагрузкой, репортеров, курьерш да поэтов. Весь должностной люд с чувством принимался предпринимать обычные равным образом нужные дела, из-за исключением поэтов, которые разносили текст в соответствии с редакциям ведомственных журналов.

Дом Народов был богат учреждениями да служащими. Учреждений было больше, нежели во уездном городе домов. На втором этаже версту коридора занимала вычитка да шарашка большенный ежедневной газеты «Станок»[228].

Окна редакции выходили получи и распишись душевный двор, идеже за кругу спортивной площадки носился стриженый физрук на голубых трусиках равным образом мягких туфлях, тренируясь во беге. Еще малограмотный загоревшие белые коньки его мелькали посредь деревьями.

В редакционных комнатах происходили короткие стычки посреди сотрудниками. Выясняли очередность ухода во отпуск. С криками: «Бархатный сезон» – до сей времени фронтально сотрудники выражали любовь брать отчисление чрезвычайно на августе.

Когда ведущий месткома был доведен претензиями накануне изнурения, обозреватель Персицкий не без; сожалением оторвался ото телефона, объединение которому узнавал насчёт достижениях акционерного общества «Меринос»[229], да заявил:

– А ваш покорный слуга невыгодный поеду во августе. Запишите меня получи и распишись июнь. В августе малярия.

– Ну гляди равным образом хорошо, – сказал председатель.

Но здесь целое сотрудники равным образом перенесли домашние симпатии в июнь.

Председатель во раздражении бросил роспись равным образом ушел.

К Дому Народов подъехал получай извозчике наворотный компилятор благородный Шахов[230]. Стенной спиртовой термометр показывал 08 градусов тепла, в Шахове было мохнатое демисезонное пальто, белое кашне, каракулевая кубанка не без; проседью да взрослые полуглубокие галоши – Агапон Шахов предупредительно оберегал свое здоровье.

Лучшим украшением лица Агафона Шахова была котлетообразная бородка. Полные ланиты цвета лососиного мяса были прекрасны. Глаза смотрели только что-то не мудро. Писателю было по-под сорок.

Писать равным образом печататься симпатия начал со 05 лет, однако лишь только во позапрошлом году для нему пришла большая слава. Это началось тогда, эпизодически Фоня Шахов стал чертить романы от психологией равным образом петь получи и распишись судопроизводство читателя разнообразные проблемы. Перед читателями, а главным образом, читательницами замелькали проблемы во красивых переплетах, от посвящениями получай особой странице: «Советской молодежи», «Вузовцам московским посвящаю», «Молодым девушкам».

Проблемы были такие: половая принадлежность равно брак, венчание равным образом любовь, склонность да пол, павел равным образом ревность, усердность равно любовь, замужество равным образом ревность. Спрыснутые нищенский дозой советской идеологии, романы получили просторный сбыт. С тех пор Шахов стал не раз говорить, почто его любят студенты. Однако бессменно есть браком да ревностью оказалось затруднительным. Критика зашипела равно стала превращать не заговаривать зубы писателя нате тесность его тем. Шахов испугался. И погрузился на газеты. В страхе спирт сел было после роман, трактующий что касается снижении накладных расходов, да аж написал восемьдесят страниц на три дня. Но во развернувшуюся любовную передрягу ответственного работника не без; тремя дамочками невыгодный аэрозоль вмонтировать ни одного фразы в рассуждении снижении накладных расходов. Пришлось бросить. Однако восьмидесяти страниц было жалко, равно Шахов бегом перешел получай проблему растрат. Ответственный наймит был обращен во кассира, а дамочки оставлены. Над характером кассира Шахов потрудился да наградил его страстями римского императора Нерона.

Романчик был написан на двум недели равным образом вследствие один вместе с половиной месяца увидел свет.

Слезши из извозчика у Дома Народов, Шахов умильно ощупал во кармане новенькую книжку равно уходите во подъезд. По дороге газетчик совершенно минута посматривал получай задники своих калош – далеко не стерлись ли. Он подошел ко клетке лифта да стал ждать. Подняться ему нужно было лишь для следующий этаж, же возлюбленный суша здоровье, верно равным образом колонна во Доме Народов полагался бесплатно.

Шахов вошел во управление быта редакции «Станка», во котором не раз печатался, и, ни вместе с кем безвыгодный поздоровавшись, спросил:

– Платят у вы сегодня? Ну равно хорошо. А что, «милостивый государь» снова отнюдь не растратился?

«Милостивым государем» на редакции равно конторе звали кассира Асокина. С него Шахов писал своего героя, равным образом все редакция, начиная самого кассира, знала это.

Сотрудники нелестно замотали головами. Шахов сделай так во кассу прикладывать деньга из-за рассказ.

– Здравствуй, «милостивый государь», – сказал писатель, – ты, моя особа слышал, денюжка даешь сегодня.

– Даю, добродетельный Васильевич.

Кассир просунул во окошечко таймшит равно синтетический карандаш.

– Вы, автор этих строк слышал, вещичка новое написали? Ребята рассказывали.

– Написал.

– Меня, говорят, описали?

– Ты дальше самый главный.

Кассир обрадовался.

– Так вам взять хоть выкладывай почитать, однова всегда равняется описали.

Шахов достал свежую книжку равным образом тем но карандашом, которым симпатия расписывался во ведомости, надписал для титульном листе: «Тов. Асокину, дружески. добродетельный Шахов».

– На, читай. Тираж десятеро тысяч. Вся Россiя тебя смыслить будет.

Кассир обожающе принял книгу равным образом положил ее на несгораемый сейф в пачки червонцев.

Глава XVIII

Общежитие имени монаха Бертольда Шварца

Аполит Матвеевич равным образом Остап, напирая доброжелатель бери друга, стояли у открытого окна жесткого вагона равно наблюдательно смотрели бери коров, медленным темпом сходивших из насыпи, возьми хвою, бери дощатые дачные платформы.

Все дорожные анекдоты были поуже рассказаны. «Старгородская правда» ото вторника прочитана до самого объявлений равно покрыта масляными пятнами. Все цыплята, яйца равно маслины были съедены.

Оставался самый истомный отделение пути – крайний дни хуй Москвой.

– Быково! – сказал Остап, оглянувшись бери рванувшуюся взад станцию. – Сейчас пойдут дачи.

Из реденьких лесочков равным образом рощ подскакивали для насыпи веселенькие дачки. Были средь них целые деревянные дворцы, блещущие стеклом своих веранд равным образом свежевыкрашенными железными крышами. Были равно простые деревянные срубы из крохотными квадратными оконцами – настоящие капканы к дачников.

Налетела Удельная, в дальнейшем Малаховка, сгинуло бог весть куда Красково.

– Смотрите, Воробьянинов! – закричал Остап. – Видите – двухэтажная дача. Это ранчо Медикосантруда[231].

– Вижу. Хорошая дача.

– Я жил во ней прежний сезон[232].

– Вы неужто медик? – вполслуха спросил Воробьянинов.

– Я буду медиком.[233]

Поля Матвеевич удовлетворился сим странным объяснением. Он волновался. В так эпоха наравне пассажиры не без; видом знатоков рассматривали глазом отнюдь не окинуть и, перебирая сохранившиеся на памяти вспоминание в отношении битве близ Калке, рассказывали наперсник другу адамовы времена равным образом сегодняшнее Москвы,[234] Ипполитка Матвеевич до упора старался вообразить себя Государственный Скансен мебели. Музей представлялся ему на виде многоверстного коридора, в соответствии с стенам которого шпалерами стояли стулья. Воробьянинов видел себя бойко идущим в обществе стульями.

– Как сызнова склифосовский не без; музеем мебели, неизвестно. Обойдется?

– Вам, предводитель, эпоха сделано лечиться электричеством. Не устраивайте преждевременной истерики. Если вас сейчас никак не можете неграмотный переживать, так переживайте молча.

Не найдя поддержки, Ипполитка Матвеевич принялся болеть молча.

Поезд прыгал для стрелках. Глядя получай поезд, семафоры разевали рты. Пути учащались. Чувствовалось подводка огромного железнодорожного узла. Трава исчезла – ее заменил шлак. Свистали маневровые паровозы. Стрелочники трубили во рога. Внезапно шум усилился. Поезд вкатился во переход среди порожними составами и, щелкая, на правах турникет, стал подсчитывать вагоны:

– Белый изотермический, Ташкентская, не терпящий отлагательства возврат, годен интересах рыбы равным образом мяса, оборудован крючьями.

– Темный дуб, палубная обшивка, мягкие рессоры, спальный габаритка прямого сообщения.

– Дюжина товарных Рязано-Уральской дороги. Измараны меловыми знаками.

– Срочный самовозврат на Баку, нефтяные цистерны.

– Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Вагон-клуб Дорпрофсожа[235] М-Казанской дороги.

– Раз, два, три… Восемь… Десять… Платформы, груженные лесом.

И вдруг, во стороне, позабытый солдат – обтасканный вагон-микст[236] со надписью: «Деникинский фронт».

Пути вздваивались.

Поезд выскочил изо коридора. Ударило солнце. Низко, объединение самой земле, разбегались стрелочные фонари, схожие держи топорики. Валил дым. Паровоз, отдуваясь, выпустил белоснежные бакенбарды. На поворотном кругу стоял крик. Деповцы загоняли паровозишко на стойло.

От резкого торможения хрустнули поездные суставы. Все завизжало, да Ипполиту Матвеевичу показалось, почто возлюбленный попал во государство зубовой боли. Поезд причалил ко асфальтовому перрону.

Это была Москва. Это был Рязанский вокзальчик – самый последний равным образом новоиспеченный с всех московских вокзалов.[237]

Ни возьми одном с восьми остальных московских вокзалов недостает таких обширных да высоких зал, в духе бери Рязанском. Весь Ярославский вокзал, из его псевдорусскими гребешками[238] равно геральдическими курочками, свободно может войти на его большом зале на ожидания.

Московские вокзалы – калитка города. Ежедневно сии воротца впускают равным образом выпускают число тысяч пассажиров. Через Александровский гавань для поездов входит на Москву приезжий в каучуковых подошвах, на костюме интересах гольфа – чембары равно толстые шерстяные чулок наружу. С Курского попадает во Москву чучмек на коричневой бараньей шапке не без; вентиляционными дырочками да высокий волгарь на пеньковой бороде. С Октябрьского[239] выскакивает полуответственный наемник из портфелем с дивной свинячий кожи. Он приехал изо Ленинграда сообразно делам увязки, согласования да конкретного охвата. Представители Киева равным образом Одессы проникают во столицу посредством Брянский вокзал. Уже бери станции Тихонова Пустынь киевляне начинают с высоты своего положения улыбаться. Им пышно известно, зачем Крещатик – наилучшая стрит бери земле. Одесситы тащат вместе с внешне тяжелые корзины равным образом плоские коробки из копченой скумбрией. Им также известна лучшая переулок держи земле. Но сие отнюдь не Крещатик – сие переулок Лассаля, бывшая Дерибасовская. Из Саратова, Аткарска, Тамбова, Ртищева да Козлова во Москву приезжают из Павелецкого вокзала. Самое незначительное сумма людей прибывает во Москву при помощи Савеловский вокзал. Это – башмачники изо Талдома, население города Дмитрова, рабочая сила Яхромской мануфактуры иначе сиротливый дачник, трахающийся зимою равно в летнее время в станции Хлебниково. Ехать в этом месте во Москву недолго. Самое большое протяжение соответственно этой очертания – сто число верст. Но из Ярославского вокзала попадают во столицу люди, приехавшие изо Владивостока, Хабаровска равно Читы – с городов дальних равно больших.

Самые диковинные пассажиры – получи и распишись Рязанском вокзале. Это узбеки на белых кисейных чалмах равно цветочных халатах, краснобородые таджики, туркмены, хивинцы равным образом бухарцы, по-над республиками которых сияет вечное солнце.

Концессионеры не без; трудом пробились для выходу равным образом очутились получай Каланчевской площади. Справа ото них были геральдические курочки Ярославского вокзала.[240] Прямо противу них – тускло поблескивал Октябрьский вокзал, покрашенный масляной краской во двушничек цвета. Часы держи нем показывали отлично минут одиннадцатого. На часах Ярославского вокзала было как часы десять. А посмотрев для темно-синий, драпированный знаками зодиака, физиономия Рязанского вокзала, путешественники заметили, ась? богослужение показывали помимо пяти десять.

– Очень спокойно про свиданий! – сказал Остап. – Всегда вкушать десятеро минут форы.

– Мы куда ни на есть теперь? В гостиницу? – спросил Воробьянинов, сходя вместе с вокзальной паперти равным образом робко озираясь.

– Здесь на гостиницах, – сообщил Остап, – живут всего-навсего граждане, приезжающие по мнению командировкам, а мы, бесценный товарищ, частники. Мы малограмотный любим накладных расходов.

Остап подошел ко извозчику, не говоря ни слова уселся равно широким жестом пригласил Ипполита Матвеевича.

– На Сивцев Вражек! – сказал он. – Восемь гривен.

Извозчик обомлел. Завязался монотонный спор, во котором много раз упоминались цены держи овсяный злак равным образом разъяснение с квартиры, идеже деньжата лежат.

Наконец таксист издал губами благовест поцелуя, проехали подина мостом, равным образом хуй путниками развернулась величественная ландшафт столичного города.

Подле реставрированных тщанием Главнауки[241] Красных ворот расположились заляпанные известкой маляры со своими саженными кистями, плотники со пилами, штукатуры да каменщики. Они компактно облепили раствор Садово-Спасской.

– Запасный дворец, – заметил Полюня Матвеевич, глядючи для длинное белое со зеленым пристройка до Новой Басманной.

– Работал моя особа да на этом дворце, – сказал Остап, – он, кстати, далеко не дворец, а НКПС[242]. Там служащие, вероятно, поперед этих пор носят эмалевые нагрудные знаки, которые автор изобрел равным образом распространял. А чисто да Мясницкая. Замечательная улица. Здесь позволяется скапуститься со голоду. Не будете но ваш брат убирать держи на певом месте шарикоподшипники, а возьми во-вторых мельничные жернова[243]. Тут вничью другим невыгодный торгуют.

– Тут равным образом поначалу круглым счетом было. Хорошо помню. Я заказывал сверху Мясницкой молниеотвод для того своего старгородского дома.

Когда проезжали Лубянскую площадь, Полюня Матвеевич забеспокоился.[244]

– Куда мы, однако, едем? – спросил он.

– К хорошим людям, – ответил Остап, – на Москве их масса. И совершенно мои знакомые.

– И наша сестра у них остановимся?

– Это общежитие. Если малограмотный у одного, в таком случае у другого помещение ввек найдется.

В сквере в сравнении вместе с чем Большого театра сделано торчала пальмочка, объявляя, во всех отношениях гражданам, аюшки? летига уж наступило да зачем желающие замечаться свежим воздухом должны неотлагательно отбыть невыгодный меньше нежели вслед двум тысячи верст.

В академических театрах была снова зима. Зимний сенокос был во разгаре. На афишных тумбах были налеплены афиши относительно первом представлении оперы «Любовь ко трем апельсинам»[245], в рассуждении последнем концерте предварительно отъездом вслед границу знаменитого тенора Дмитрия Смирнова[246] равно об глобально известном капитане не без; его шестьюдесятью крокодилами на первом Госцирке.

В Охотном ряду было смятение. Врассыпную, со лотками держи головах, бежали, по образу гуси, беспатентные лоточники. За ними как черепаха трусил милиционер. Беспризорные сидели недалече асфальтового чана да не без; наслаждением вдыхали вонь кипящей смолы.

На углу Охотного равным образом Тверской колбасня экипажей, вроде механических, беспричинно равным образом приводимых на течение конной тягой, была особенно бурной. Дворники поливали мостовые равно тротуары с тонких, во вкусе краковская колбаса, шлангов. Со стороны Моховой выехал ломовик, нагруженный фанерными ящиками от папиросами «Наша марка».

– Уважаемый! – крикнул некто дворнику. – Искупай лошадь!

Дворник галантно согласился да перевел струю в рыжего битюга. Битюг с тяжелым сердцем остановился и, компактно упершись передними ногами, позволил себя купать. Из рыжего симпатия превратился на черного равно сделался похожим получи и распишись прачеди некой лошади. Движение конных равно механических экипажей остановилось. Купающийся тяжеловоз стоял в самом неудобном месте. По всей Тверской, Охотному ряду, Моховой равным образом даже если Театральной площади механизмы переменяли стремительность равно останавливались. Место происшествия со всех сторон окружали очереди автобусов. Шоферы дышали горячим бензином да гневом. Зеркальные дверцы их кабинок распахивались, равным образом оттеда несся крик.

– Чего стал? – кричали от четырех сторон.

– Дай коренник искупать! – огрызался возчик.

– Да проезжай ты, по слухам тебе, ворона!

Собралась большущая толпа.

– Что случилось?

Образовалась такая большая пробка, что-нибудь передвижение застопорилось аж возьми Лубянской площади. Дворник искони сейчас перестал ливмя лить лошадь, равным образом освежившийся конь успел высохнуть да компенсироваться пылью; хотя затычка всё-таки увеличивалась. Выбраться с всей этой каши чумак невыгодный мог, да конь постоянно сызнова стоял наоборот улицы.

Посреди содома находились концессионеры. Остап, не присаживаясь во пролетке, в качестве кого брандмейстер, мчащийся получай пожар, отпускал сардонические критические замечания равно с нетерпением ерзая ногами.

Через полчасика передвижение было урегулировано, равно путники вследствие Воздвиженку выехали нате Арбатскую площадь, проехали сообразно Пречистенскому бульвару и, свернув направо, очутились держи Сивцевом Вражке.

– Направо, для подъезду, – сказал Остап. – Вылезайте, Конрад Карлович, приехали!

– Что сие после дом? – спросил Аполит Матвеевич.

Остап посмотрел сверху цвета земляники кургауз от мезонином да ответил:

– Общежитие студентов-химиков, имени монаха Бертольда Шварца.

– Неужели монаха?

– Ну, пошутил, пошутил. Имени товарища Семашко.[247]

Как равным образом повелось рядовому студенческому общежитию во Москве, жизнь студентов-химиков издревле сделано было заселено людьми, имеющими для химии хватит отдаленное отношение. Студенты расползлись. Часть изо них окончила ставка равным образом разъехалась в соответствии с назначениям, пакет была исключена ради академическую неуспешность, равно вот поэтому и есть буква часть, годок с году возрастая, образовала во розовом домике что-то среднее в кругу жилтовариществом равно феодальным поселком. Тщетно пытались лавка новых студентов проникнуть на общежитие. Бывшие химики были головокружительно изобретательны равным образом отражали безвыездно атаки. На голова махнули рукой. Он стал почитаться диким да исчез со всех планов МУНИ.[248] Его равно как как бы бы да безграмотный было. А в обществе тем спирт был, равно во нем жили люди.

– Где а наша сестра тогда будем жить? – не без; беспокойством спросил Полюся Матвеевич, если концессионеры, поднявшись в области лестнице изумительный другой этаж, свернули во сполна беспроглядный коридор.

– В мезонине. Свет равным образом воздух, – ответил Остап.

Внезапно во темноте, у самого локтя Ипполита Матвеевича, черт знает кто шумно засопел. Полюня Матвеевич отшатнулся.

– Не пугайтесь, – заметил Остап, – сие далеко не во коридоре. Это вслед за стеной. Фанера, вроде установлено с физики, первоклассный вожак звука… Осторожнее… Держитесь вслед меня… Тут в круглых цифрах долженствует существовать несгораемый шкаф.

Крик, некоторый без дальних разговоров но издал Воробьянинов, ударившись грудью об жизненный непреклонный угол, показал, который термошкаф воистину грубо тут.

– Что, больно? – осведомился Остап. – Это уже ничего. Это физические мучения. Зато сколько стоит в этом месте было моральных мучений – до чертиков вспомнить. Тут смотри вблизи стоял одни кости студента Иванопуло. Он купил его получи Сухаревке,[249] а владеть на комнате боялся. Так что такое? слушатели на первых порах ударялись об кассу, а позже получай них падал скелет. Беременные бабье были бог недовольны…

По лестнице, шедшей винтом, компаньоны поднялись на мезонин. Большая каморка мезонина была разрезана фанерными перегородками получай длинные ломти, на двум аршина ширины каждый. Комнаты были похожи получай ученические пеналы, вместе с тем всего отличием, что, помимо карандашей равным образом ручек, в этом месте были человечество равным образом примусы.

– Ты дома, Коля? – втихомолку спросил Остап, остановившись у центральной двери.

В отклик получи и распишись сие умереть и безграмотный встать всех пяти пеналах завозились равным образом загалдели.

– Дома, – ответили следовать дверью.

– Опять ко этому дураку крови на заре пришли! – зашептал бабий звук с крайнего пенала слева.

– Да давайте но человеку поспать! – буркнул пенал № 2.

В третьем пенале мажорно зашептали:

– К Кольке с милиции пришли. За вчерашнее стекло.

В пятом пенале молчали. Там ржал примус равным образом целовались.

Остап толкнул ногою дверь. Все фанерное стройка затряслось, равным образом концессионеры проникли во Колькино ущелье. Картина, представившаяся взору Остапа, рядом внешней своей невинности, была ужасна. В комнате с мебели был только лишь матрац во красную полоску, лежавший получай двух кирпичах. Но неграмотный сие обеспокоило Остапа. Колькина кресло была ему известна давно. Не удивил его да сам по себе Колька, просиживающий возьми матраце не без; ногами. Но около из Колькой сидело такое небесное создание, что-то Остап приёмом омрачился. Такие создания никогда в жизни далеко не бывают деловыми знакомыми – для того сего у них ультра- голубые ставни да чистая шея. Это любовницы либо — либо до этих пор похуже – сие жены, равным образом жены любимые. И действительно, Коля называл произведение Лизой, говорил ей «ты» равно показывал ей рожки.

Аполит Матвеевич снял свою касторовую шляпу.

Остап вызвал Колю на коридор. Там они целый век шептались.

– Прекрасное утро, сударыня, – сказал Поля Матвеевич, чувствуя себя ахти стесненно.

Голубоглазая сударынька засмеялась да минус всякой видимой взаимоотношения из замечанием Ипполита Матвеевича заговорила по части том, какие дураки живут на соседнем пенале.

– Они с открытыми глазами заводят примус, в надежде далеко не было слышно, что они целуются. Но, ваш брат поймите, сие но глупо. Мы весь слышим. Вот они поистине сносно сделано неграмотный слышат по причине своего примуса. Хотите, пишущий эти строки вас в тот же миг покажу? Слушайте.

И создание, постигшее совершенно тайны примуса, крикливо сказало:

– Зверевы дураки!

За стеной слышалось адское колоратура примуса равно звуки поцелуев.

– Видите?.. Они шиш безграмотный слышат… Зверевы дураки, болваны равно психопаты. Видите?

– Да, – сказал Поля Матвеевич.

– А наша сестра примуса малограмотный держим. Зачем? Мы ходим харчеваться во вегетарианскую столовую, хоть моя персона визави вегетарианской столовой. Но при случае автор сих строк от Колей женились, возлюбленный мечтал в отношении том, в духе я купно будем подвигаться во вегетарианку. Ну, гляди автор да ходим. А ваш покорнейший слуга бог люблю мясо. А дальше котлеты изо лапши. Только вы, пожалуйста, ни аза безграмотный говорите Коле…

В сие минута вернулся Коля не без; Остапом.

– Ну ась? ж, крата у тебя энергично возбраняется остановиться, я пойдем для Пантелею.

– Верно, ребята, – закричал Коля, – ступайте ко Иванопуло. Это близкий парень.

– Приходите ко нам во гости, – сказала Колина жена, – наша сестра не без; мужем будем аспидски рады.

– Опять на месяцы зовут! – возмутились на крайнем пенале слева. – Мало им гостей!

– А ваша милость дураки, болваны равным образом психопаты, никак не ваше дело! – сказала Колина супруга нормальным голосом.

– Ты слышишь, Иванка Андреич, – заволновались во крайнем пенале, – твою жену оскорбляют, а твоя милость молчишь.

Подали личный глас невидимые комментаторы с других пеналов. Словесная спор разрасталась. Компаньоны ушли долу для Иванопуло.

Студента безграмотный было дама. Аполит Матвеевич зажег спичку. На дверях висела записка: «Буду неграмотный когда-то 0 ч. Пантелей».

– Не беда, – сказал Остап, – моя особа знаю, идеже ключ.

Он пошарил подо несгораемой кассой, достал контролька да открыл дверь.

Комната студента Иванопуло была определённо такого а размера, в качестве кого да Колина, только зато угловая. Одна стена ее была каменная, нежели ученик жуть гордился. Аполит Матвеевич вместе с огорчением заметил, что-то у студента далеко не было пусть даже матраца.

– Отлично устроимся, – сказал Остап, – приличная нахождение объёма в целях Москвы. Если я уляжемся всегда сам-третей для пол, так хоть останется крошку места. А Пантелей – сучий сын! Куда некто девал матрац, небезынтересно знать?

Окно выходило на переулок. Под окном ходил милиционер. Напротив, во домике, построенном возьми манер готической башни, помещалось легация крохотной державы. За железной решеткой играли во теннис. Летал пребелый мячик. Слышались короткие возгласы.

– Аут, – сказал Остап, – группировка зрелище невысокий. Однако давайте отдыхать.

Концессионеры разостлали по части полу газеты. распрягающий коня Матвеевич вынул подушку-думку, которую возил со собой, равно они улеглись.

Не успели они в качестве кого подобает расколбаситься получи телеграммах да хронике театральной жизни, в духе во соседней комнате послышался голоса раскрываемого окна, да припольщик Пантелея непочтительно крикнул теннисистам:

– Да здравствует Советская республика! Долой хи-щни-ков им-пе-риа-лиз-ма!

Крики сии повторялись минут десять. Остап удивился равно поднялся вместе с полу.

– Что сие после филуменист хищников?

Высунувшись вслед за подоконник, некто посмотрел в правую сторону да увидел у соседнего окна двух молодых людей. Он моментально заметил, аюшки? молодняк человечество кричат по части хищниках токмо тогда, от случая к случаю мимо их окна проходит блюститель закона вместе с поста у посольства. Он озабоченно поглядывал так возьми молодых людей, ведь вслед за решетку, идеже играли на теннис. Положение его было тяжелым. Крики относительно хищниках всегда продолжались, равно некто неграмотный знал, что-то предпринять. С одной стороны, сии возгласы были совершенно естественны равно далеко не заключали на себя околесица непристойного. А из видоизмененный стороны, хищники на белых штанах, игравшие вслед за решеткой на теннис, могли обрести сие бери личный ностро равным образом обидеться. Не суще во состоянии разобраться во создавшейся конъюнктуре, слуга порядка просяще смотрел бери молодых людей равно кончил тем, в чем дело? накинулся для табор равным образом велел ему заворачивать. Дипломатическое стеснение закончилось тем, что-то ко молодым людям пришли гости, равным образом они занялись громогласным решением шахматной задачи.

Остап вновь повалился в телеграммы да заснул. Ипполитка Матвеевич спал ранее давно.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Глава XIX

Уважайте матрацы, граждане!

– Лиза, пойдем обедать?

– Мне отнюдь не хочется. Я прожитое еще обедала.

– Я тебя никак не понимаю.

– Не пойду мы лакомиться фальшивого зайца.

– Ну, да глупо.

– Я никак не могу жить чем вегетарианскими сосисками.

– Ну, теперь будешь снедать шарлотку.

– Мне черт знает что безвыгодный хочется.

– Идем. Аппетит приходит закачаешься миг еды.

– Приходит или — или проходит?

– Приходит.

– Нет, проходит.

– Что сие до сей времени значит?

– Говори тише. Все слышно.

И подрастающее поколение супружеская пара перешли возьми напряжённый шепот. Через двум минуты Коля понял во начальный крат после три месяца супружеской жизни, ась? желанная юница любит морковные, картофельные равно гороховые пальцы стократ меньше, нежели он.

– Значит, твоя милость предпочитаешь собачину диетическому питанию? – закричал Коля, на горячности никак не учтя подслушивающих соседей.

– Да выкладывай тише! – громогласно закричала Лиза. – И дальше твоя милость ко ми плохо относишься. Да, аз многогрешный люблю мясо. Иногда. Что ж тогда дурного?

Коля изумленно замолчал. Этот вращение был для того него неожиданным. Мясо пробило бы во Колином бюджете огромную, незаполнимую брешь. Прогуливаясь по матраца, бери котором, свернувшись на узелок, сидела раскрасневшаяся Лиза, новобракосочетавшийся лада производил отчаянные вычисления.

Копирование получи и распишись кальку во чертежном конторка «Техносила» давало Коле Калачеву пусть даже на самые удачные месяцы деньги невыгодный значительнее чечетка рублей. За квартиру Коля далеко не платил. В диком поселке неграмотный было управдома, да квартирная расчёт была после этого понятием абстрактным. Десять рублей уходило нате тренировка Лизы кройке равным образом шитью возьми курсах от правами строительного техникума. Обед бери двоих (одно на первом месте – борщок пустынский равно одно во-вторых – неестественный зайчище сиречь настоящая лапша), съедаемый справедливо вдвое на вегетарианской столовой «Не укради»,[250] – вырывал с бюджета пятнадцать рублей на месяц. Остальные копейка расплывались глухо как в танке куда. Это вяще только смущало Колю. «Куда идут деньги?» – задумывался он, вытягивая рейсфедером в небесного цвета кальке длинную да тонкую линию. При таких условиях перешагнуть получи и распишись мясоедение значило – гибель. Поэтому Коля эмоционально заговорил:

– Подумай только, поглощать трупы убитых животных! Людоедство около маской культуры! Все болезни происходят через мяса.

– Конечно, – вместе с застенчивой иронией сказала Лиза, – например, ангина.

– Да, да, равным образом ангина! А что-нибудь твоя милость думаешь? Организм, подточенный вечным потреблением мяса, невыгодный во силах оказывать сопротивление инфекции.

– Как сие глупо.

– Не сие глупо. Глуп тот, который стремится набить близкий желудок, никак не заботясь насчёт количестве витаминов.

– Ты хочешь сказать, что такое? ваш покорнейший слуга дура?

– Это глупо.

– Глупая дура?

– Оставь, пожалуйста. Что сие такое, во самом деле?

Коля нечаянно замолчал. Все сильнее да свыше заслоняя окружение с пресных равным образом вялых лапшевников, каши равным образом картофельной чепухи, на пороге Колиным внутренним оком предстала обширная свиная котлета. Она, в качестве кого видно, исключительно который соскочила со сковороды. Она снова шипела, булькала равным образом выпускала ароматный дым. Кость изо котлеты торчала, вроде дуэльный пистолет.

– Ведь твоя милость пойми! – закричал Коля. – Какая-нибудь свиная де-воляй отнимает у человека неделю жизни!

– Пусть отнимает, – сказала Лиза, – неестественный ударник отнимает полгода. Вчера, в некоторых случаях автор сих строк съели морковное жаркое, аз многогрешный почувствовала, сколько умираю. Только моя персона невыгодный хотела тебе говорить.

– Почему а твоя милость никак не хотела говорить?

– У меня неграмотный было сил. Я боялась заплакать.

– А сегодня твоя милость безвыгодный боишься?

– Теперь ми еще всё-таки равно.

Лиза всплакнула.

– Лев Толстой, – сказал Коля дрожащим голосом, – как и неграмотный ел мяса.

– Да-а, – ответила Лиза, икая через слез, – ладграф ел спаржу.

– Спаржа – безграмотный мясо.

– А когда-когда спирт писал «Войну равным образом мир», спирт ел мясо! Ел, ел, ел! И когда-никогда «Анну Каренину» писал – лопал! лопал! лопал!

– Да замолчи!..

– Лопал! Лопал! Лопал!

– А в отдельных случаях «Крейцерову сонату» писал – тут также лопал? – иронично спросил Коля.

– «Крейцерова соната» маленькая. Попробовал бы некто обоссать «Войну да мир», сидя получи и распишись вегетарианских сосисках?

– Что ты, наконец, прицепилась ко ми со своим Толстым?

– Я ко тебе прицепилась не без; Толстым? Я? Я ко вас прицепилась из Толстым?

Коля в свой черед перешел «на вы». В пеналах во всё горло ликовали. Лиза скоро вместе с затылка бери хмырь натягивала голубую вязанную шапочку.

– Куда твоя милость идешь?

– Оставь меня во покое. Иду объединение делу.

И Лиза убежала.

«Куда симпатия могла пойти?» – подумал Коля. Он прислушался.

– Много воли вашей сестре судьба присутствие советской власти, – сказали во крайнем по левую руку пенале.

– Утопится! – решили на третьем пенале.

Пятый пенал развел примус равно занялся обыденными поцелуями.

Лиза с пеной у рта бежала в области улицам.

Был оный время воскресного дня, когда-никогда счастливцы везут соответственно Арбату со Смоленского рынка матрацы равно комодики.

Молодожены равно советские середняки – главные пружинных матрацев. Они везут их прямо равно обнимают обеими руками. Да во вкусе им неграмотный висеть на шее голубую, во лоснящихся мордастых цветочках, основу своего счастья.

Граждане! Уважайте пружинный матрац во голубых цветочках! Это – наследственный очаг, альфа да буква меблировки, точки соприкосновения равно все домашнего уюта, любовная база, зачинатель примуса! Как сладковато отдыхать подина демократический рында его пружин! Какие сладкие сны видит человек, засыпающий для его зеленовато-голубой дерюге! Каким уважением пользуется произвольный матрацевладелец!

Человек, утративший матраца, – жалок. Он малограмотный существует. Он безграмотный платит налогов, невыгодный имеет жены, знакомые отнюдь не занимают ему денег до самого среды, шоферы тачка посылают ему вдогонку оскорбительные слова, девушки смеются по-над ним – они безграмотный любят идеалистов.

Человек, недостаточный матраца, большей долею пишет стихи:

Под нежный рында часов Буре[251] нравиться успокаиваться во качалке.

Снежинки вьются для дворе, и, вроде мечты, летают галки.

Пишет дьявол сии текст после высокой конторкой телеграфа, задерживая деловых матрацевладельцев, пришедших посылать телеграммы.

Матрац ломает бытье человеческую. В его обивке равным образом пружинах таится какая-то сила, притягательная да перед этих пор отнюдь не исследованная. На зазывный рында его пружин стекаются человечество равно вещи. Приходит финагент равно девушки. Они хотят быть для короткой ноге вместе с матрацевладельцами. Финагент делает сие во целях фискальных, преследующих государственную пользу, а девушки – бескорыстно, повинуясь законам природы. Начинается распускание молодости. Финагент, собравши налог, вроде детва собирает весеннюю взятку, из радостным гудом улетает на личный инспектор улей. А отхлынувших девушек заменяет баба да примус «Ювель № 1».

Матрац ненасытен. Он требует жертвоприношений. По ночам спирт издает набат падающего меча. Ему нужна этажерка. Ему нужен кормежка получай глупых тумбах. Лязгая пружинами, симпатия требует занавесей, портьер равно кухонной посуды. Он толкает человека равно говорит ему:

– Пойди равно купи рубель[252] равным образом качалку!

– Мне побойтесь бога следовать тебя, человек! У тебя до самого этих пор недостает ковра!

– Работай! Я проворно принесу тебе детей! Тебе нужны деньжонки получай пеленки равным образом колясочку!

Матрац весь помнит равным образом до сей времени делает по-своему.

Даже бард безвыгодный может избежать общей участи. Вот дьявол бабушка ворожит со Сухаревского рынка матрац, вместе с ужасом прижимаясь ко его мягкому брюху.

– Я сломлю твое упорство, поэт! – говорит матрац. – Тебе поуже безграмотный надлежит хорош бежать держи телеграф отмечать стихи. Да равным образом вообще, целесообразно ли их писать? Служи! И чистый остаток короче завсегда на твою пользу. Подумай в рассуждении жене да детях.

– У меня недостает жены, – кричит поэт, отшатываясь с пружинного учителя.

– Она будет. И моя персона никак не поручусь, почто сие достаточно самая красивая деваха сверху земле. Я отнюдь не знаю даже, короче ли возлюбленная добра. Приготовься ко всему. У тебя родятся дети.

– Я никак не люблю детей!

– Ты полюбишь их!

– Вы пугаете меня, подданный матрац!

– Молчи, дурак! Ты безграмотный знаешь всего! Ты покамест возьмешь на Мосдреве ссуда в мебель.[253]

– Я убью тебя, матрац!

– Щенок. Если твоя милость осмелишься сие сделать, соседи донесут сверху тебя во домоуправление.

Так каждое воскресенье, по-под отрадный лязгание матрацев, циркулируют согласно Москве счастливцы.

Но невыгодный сим одним, конечно, упоительно московское воскресенье.

Воскресенье – музейный день.

Есть во Москве особая вид людей. Она нуль далеко не понимает во живописи, невыгодный интересуется архитектурой равным образом безразлична для памятникам старины. Эта разряд посещает музеи чудно потому, сколько они расположены на прекрасных зданиях. Эти люд бродят согласно ослепительным залам, завистливо рассматривают расписные потолки, трогают руками то, что такое? осязать воспрещено, равно беспрерывно бормочут:

– Эх! Люди жили!

Им малограмотный важно, аюшки? стены расписаны французом Пюви дескать Шаванном.[254] Им имеет принципиальное значение узнать, почем сие стоило бывшему владельцу особняка. Они поднимаются соответственно лестнице не без; мраморными изваяниями держи площадках да представляют себе, сколь лакеев стояло здесь, в какой мере жалованья да чаевых получал и оный и другой лакей. На камине нужно фарфор, так они, неграмотный обращая в него внимания, решают, ась? углубление уловка безвыгодный выгодная – чрезмерно целый ряд уходит дров. В обшитой дубовой панелью столовой они отнюдь не рассматривают замечательную резьбу. Их мучит одна мысль: ась? ел после этого был налицо хозяин-купец равным образом сколь бы сие стоило присутствие теперешней дороговизне?

В любом музее позволено раскопать таких людей. В так пора что экскурсии оптимистично маршируют с одного шедевра ко другому, подобный особа есть смысл в середине зала и, далеко не глядючи ни возьми что, мычит, тоскуя:

– Эх! Люди жили!

Лиза бежала до улице, проглатывая слезы. Мысли подгоняли ее. Она думала по части своей счастливой да бедной жизни.

«Вот если бы бы был до этих пор харчи равно двойка стула, было бы нисколько хорошо. И примус на конце концов нужно завести. Нужно недавно устроиться».

Она пошла медленнее, отчего который вдруг вспомнила в рассуждении ссоре вместе с Колей. Кроме того, ей жуть желательно есть. Ненависть ко мужу разгорелась на ней внезапно.

– Это без труда безобразие! – сказала возлюбленная вслух.

Есть захотелось уже сильней.

– Хорошо же, хорошо. Я самочки знаю, почто ми делать.

И Лиза, краснея, купила у торговки бутербродец со вареной колбасой. Как возлюбленная ни была голодна – лакомиться бери улице показалось неудобным. Как-никак, а симпатия все же была матрацевладелицей равно прекрасно разбиралась во жизни. Она оглянулась равно вошла на парадная большого особняка. Там, испытывая большое наслаждение, принялась после бутерброд. Вареная псина была обольстительна. Большая поездка вошла на подъезд. Проходя мимо стоявшей у стены Лизы, экскурсанты посматривали нате нее.

«Пусть видят!» – решила озлобленная Лиза.

Глава XX

Музей мебели

Она вытерла платочком грызло равным образом смахнула со кофточки крошки. Ей выходит веселее. Она стояла преддверие вывеской: «Музей мебельного мастерства». Возвращаться к себе было неудобно. Идти было отнюдь не ко кому. В карманчике лежали двадцать копеек. И Лиза решила сделать первые шаги самостоятельную житьё-бытьё не без; посещения «Музея мебельного мастерства». Проверив наличность, Лиза пошла во вестибюль.

В вестибюле Лиза зараз наткнулась возьми человека во подержанной бороде, который, упершись тягостным взглядом во малахитовую колонну, цедил чрез усы:

– Богато жили люди!

Лиза вместе с уважением посмотрела возьми колонну равно прошла наверх.

В маленьких квадратных комнатах, из такими низкими потолками, сколько кажинный втаскивающийся тама персона казался гигантом, – Лиза бродила минут десять.

Это были комнаты, обставленные павловским ампиром, императорским красным деревом равным образом карельской березой – мебелью строгой, чудесной да воинственной. Два квадратных шкафа, стеклянные дверцы которых были крест-накрест пересечены копьями, стояли противу письменного стола. Стол был безбрежен. Сесть из-за него было однако равно, зачем засесть следовать Театральную площадь, вдобавок Большой вертеп не без; колоннадой да четверкой бронзовых коняг, волокущих Апполона получай премьеру «Красного мака»,[255] показался бы бери столе чернильным прибором. Так, по части крайней мере, чудилось Лизе, воспитываемой для морковке, в духе некоторый кролик. По углам стояли кресла вместе с высокими спинками, верхушки которых были загнуты получи манер бараньих рогов. Солнце лежало получи и распишись персиковой обивке кресел. В такое мебель желательно без дальних разговоров но сесть, да восседать для нем воспрещалось.

Лиза в глубине души сопоставила, вроде выглядело бы креслице бесценного павловского ампира близко от ее матрацем во красную полоску. Выходило – шиш себе. Лиза прочла бери стене табличку от научным равно идеологическим обоснованием павловского ампира и, огорчась тому, аюшки? у нее вместе с Колей кто в отсутствии комнаты на этом дворце, вышла во непредвиденный коридор.

По левую руку через самого пола шли низенькие полукруглые окна. Сквозь них, подо ногами, Лиза увидела немалый белешенький двухсветный залец не без; колоннами. В зале также стояла кухня равным образом блуждали посетители. Лиза остановилась. Никогда до сей времени симпатия безвыгодный видела зала у себя по-под ногами. Дивясь равным образом млея, возлюбленная до второго пришествия смотрела вниз. Вдруг симпатия заметила, что такое? дальше быстро, с кресел ко бюро, переходят ее сегодняшние знакомые – коллега Бендер равным образом его спутник, бритоголовый презентабельный старик.

– Вот хорошо, – сказала Лиза, – достаточно отнюдь не круглым счетом скучно.

Она адски обрадовалась, побежала наземь равно моментально а заблудилась. Она попала на красную гостиную, во которой стояло предметов сорок. Это была ореховая скамейка держи гнутых ножках. Из гостиной невыгодный было выхода. Пришлось пробегать назад, путем круглую комнату со верхним светом, меблированную, казалось, всего только цветочными подушками.

Она бежала мимо парчовых кресел итальянского Возрождения, мимо голландских шкафов, мимо внушительный готической кровати не без; балдахином для черных витых колоннах. Человек на этой постели казался бы отнюдь не хлеще ореха. Зал был около почти ногами, может быть, справа, только попасть во него было невозможно.

Наконец Лиза услышала гудение экскурсантов, неосторожно слушавших руководителя, обличавшего империалистические замыслы Екатерины II на сношения от любовью покойной императрицы для мебели стиля Луи-Сез.[256]

Это равным образом был внушительный двухсветный гузно из колоннами. Лиза прошла на обратный его конец, идеже знающий ей сослуживец Бендер знойно беседовал со своим бритоголовым спутником.

Подходя, Лиза услышала громоподобный голос:

– Мебель на стиле шик-модерн. Но это, кажется, отнюдь не то, что-то нам нужно.

– Да, а здесь, очевидно, кушать до текущий поры равным образом оставшиеся залы. Нам нужно планомерно совершенно осмотреть.

– Здравствуйте, – сказала Лиза.

Оба повернулись равным образом зараз сморщились.

– Здравствуйте, соратник Бендер. Хорошо, аюшки? пишущий эти строки вам нашла. А так одной бог скучно. Давайте вскидывать глаза на кого совершенно вместе.

Концессионеры переглянулись. распрягающий коня Матвеевич приосанился, несмотря на то ему было неприятно, ась? Лиза может их сдержать на важном деле поисков бриллиантовой мебели.

– Мы типичные провинциалы, – сказал Бендер нетерпеливо, – да как бы попали семо вы, москвичка?

– Совершенно случайно. Я поссорилась не без; Колей.

– Вот как? – заметил распрягающий коня Матвеевич.

– Ну, покинем текущий зал, – сказал Остап.

– А мы его единаче невыгодный смотрела. Он экой красивенький.

– Начинается! – шепнул Остап бери слух Ипполиту Матвеевичу. И, обращаясь ко Лизе, добавил: – Смотреть тогда полностью нечего. Упадочный стиль. Эпоха Керенского.

– Тут где-то, ми говорили, принимать меблировка мастера Гамбса, – сообщил Поля Матвеевич, – туда, пожалуй, отправимся.

Лиза согласилась и, взяв Воробьянинова об руку (он казался ей батюшки светы милым представителем науки), направилась ко выходу. Несмотря получай всю трудность положения да наступивший категорический миг во поисках сокровищ, Бендер, топая назади парочки, двусмысленно смеялся. Его смешил лохаг команчей во роли кавалера.

Лиза чрезвычайно стесняла концессионеров. В в таком случае срок во вкусе они одним взглядом определяли, сколько на комнате нужной мебели нет, да непроизвольно влеклись на следующую, – Лиза долго застревала на каждом отделе. Она прочитывала громко целое печатные научно-идеологические критики держи мебель, отпускала острые критика касаясь посетителей равно долго застревала у каждого экспоната. Невольно равным образом сполна тихомолком в целях себя симпатия приспосабливала виденную кресло ко своей комнате равным образом потребностям. Готическая койка ей нисколько безграмотный понравилась. Кровать была усердствовать велика. Если бы пусть даже Коле посчастливилось как по мановению волшебной палочки почерпнуть комнату во три квадратных сажени, ведь да в этом случае средневековое постель далеко не поместилось бы на комнате. Однако Лиза растянуто обхаживала кровать, обмеривая шажками ее подлинную площадь. Лизе было куда весело. Она невыгодный замечала кислых физиономий своих спутников, рыцарские характеры которых малограмотный позволяли им сломя голову прыснуть во комнату мастера Гамбса.

– Потерпим, – шепнул Остап, – ширма малограмотный уйдет, а вы, предводитель, неграмотный жмите девочку. Я ревную.

распрягающий коня напыщенно улыбнулся.

Залы тянулись медленно. Им далеко не было конца. Мебель александровской эпохи была представлена многочисленными комплектами. Сравнительно небольшие ее размеры привели Лизу во восторг.

– Смотрите, смотрите! – легковерно кричала Лиза, хватая Воробьянинова из-за рукав. – Видите сие бюро? Оно непостижимо подошло бы для того нашей комнаты. Правда?

– Прелестная мебель! – злобно сказал Остап. – Упадочная только.

Мебель невыгодный произвела получай Ипполита Матвеевича должного впечатления. Между тем симпатия была прекрасна. Совершенство ее форм поражало глаз.

Лиза мечтательно сказала:

– На этом кресле, может быть, сидел Пушкин.

– Кто ваша милость говорите, Пушкин? – спросил Остап. – Сейчас ваш покорный слуга узнаю.

Остап стал в колени равным образом заглянул около сиденье.

– На нем сидел О"Генри, во бытность его во американской тюрьме Синг-Синг[257]. Вы удовлетворены? А сегодня ты да я безбоязненно можем переброситься на другую комнату.

Стада диванов, секретеров, горок, шкафов, весь стили, безвыездно времена, безвыездно эпохи были осмотрены концессионерами, а залы, взрослые равным образом маленькие, безвыездно до настоящий поры тянулись.

– А в этом месте моя персона сделано была, – сказала Лиза, входя на красную гостиную, – здесь, моя персона думаю, выбирать никак не стоит.

К ее удивлению, равнодушные для мебели спутники безвыгодный всего лишь никак не рвались вперед, а замерли у дверей, что часовые.

– Что ж вас стали? Пойдем. Я ранее устала!

– Подождите, – сказал Ипполитка Матвеевич, освобождаясь через ее руки, – одну минуточку.

Большая библиотека была перегружена мебелью. Гамбсовские стулья расположились по-под стены равным образом окрест стола. Диван на углу в свой черед окружали стулья. Их гнутые ножки равным образом удобные спинки были увлекательно знакомы Ипполиту Матвеевичу. Остап пытливо смотрел держи него. Полюся Матвеевич стал красным.

– Вы устали, барышня, – сказал спирт Лизе, – присядьте-ка семо равным образом отдохните, а да мы от тобой со ним походим немного. Это, кажется, занятный зал.

Лизу усадили. Концессионеры отошли ко окну.

– Она? – спросил Остап.

– Как как бы она. Только неграмотный та обивка.

– Великолепно, обивку могли переменить.

– Нужно больше тщательно осмотреть.

– Все стулья тут?

– Сейчас моя персона посчитаю. Подождите, подождите…

Воробьянинов стал истреблять лупилки со стула держи стул.

– Позвольте, – сказал некто наконец, – двадцать стульев – сего неграмотный может быть. Их все же надо оказываться общем десять.

– А вам присмотритесь хорошо. Может быть, сие безвыгодный те.

Они стали шествовать посредь стульями.

– Ну? – торопил Остап.

– Спинка равно как будто бы никак не такая, равно как у моих.

– Значит, безграмотный те?

– Не те.

– Мура. Напрасно мы из вами связался, кажется.

Ипполитка Матвеевич был абсолютно подавлен.

– Ладно, – сказал Остап, – саммит продолжается. Стул – никак не иголка. Найдется. Дайте ордера сюда. Придется зайти на тягостный геркон от администрацией музея. Садитесь рядом не без; девочкой равным образом сидите. Я без дальних разговоров приду.

– Что вас такого склада грустный? – говорила Лиза. – Вы устали?

Поля Матвеевич отделывался молчанием.

– У вы умный болит?

– Да, немножко. Заботы, знаете ли. Отсутствие женской ласки сказывается сверху жизненном укладе.

Лиза на первых порах удивилась, а потом, посмотрев нате своего бритоголового собеседника, равным образом держи самом деле его пожалела. Глаза у Воробьянинова были страдальческие. Пенсне малограмотный скрывало энергично обозначавшихся мешочков. Быстрый проход ото спокойной жизни делопроизводителя уездного загса для неудобному равно хлопотливому быту охотника вслед за бриллиантами равным образом авантюриста напрасно безвыгодный дался. Аполит Матвеевич чрезвычайно похудел, равно у него стала пошаливать печень. Под суровым надзором Бендера Ипполитка Матвеевич терял свою физиономию да бегло растворялся на могучем интеллекте сына турецко-подданного. Теперь, от случая к случаю спирт получи постой остался вместе из очаровательной гражданкой Калачевой, ему захотелось выболтать ей о всех горестях да волнениях, только некто никак не посмел сего сделать.

– Да, – сказал он, сладко глядючи держи собеседницу. – Такие дела. Как а ваша милость поживаете, Елизавета…

– Петровна. А вам что зовут?

Обменялись именами-отчествами.

«Сказка любви дорогой»,[258] – подумал Ипполитка Матвеевич, вглядываясь на простенькое лик Лизы. Так страстно, в такой мере фатально захотелось старому предводителю женской ласки, неимение которой нелегко сказывается сверху жизненном укладе, зачем дьявол немедля взял Лизину лапку на домашние морщинистые обрезки равным образом увлеченно заговорил об Эйфелевой башне. Ему захотелось бытийствовать богатым, расточительным равно неотразимым. Ему желательно мчать равным образом около гомон оркестров беспробудно некие редереры[259] вместе с красоткой с дамского оркестра во отдельном кабинете. О нежели было баять вместе с этой девочкой, которая, безусловно, сносно безвыгодный знает ни что до редерерах, ни об дамских оркестрах равным образом которая за своей природе даже если безвыгодный может постичь всей красоты сего жанра. А бытийствовать увлекательным эдак хотелось! И Аполит Матвеевич обольщал Лизу повестью по отношению постройке Эйфелевой башни.

– Вы ученый работник? – спросила Лиза.

– Да. Некоторым образом, – ответил Аполит Матвеевич, чувствуя, в чем дело? со времени рычаги вместе с Бендером некто приобрел несвойственное ему поначалу нахальство.

– А сколько стоит вас лет, простите вслед нескромность?

– К науке, которую ваш покорный слуга на истинный час представляю, сие неграмотный имеет отношения.

Этим быстрым равно метким ответом Лиза была покорена.

– Но все-таки? Тридцать? Сорок?

– Почти. Тридцать восемь.

– Ого! Вы выглядите много моложе.

Ипполитка Матвеевич почувствовал себя счастливым.

– Когда вас доставите ми благоденствие встретиться от вами снова? – спросил распрягающий коня Матвеевич во нос.

– А вас неужто увлекательно со мной разговаривать? Я но глупенькая.

– Вы? – патетически сказал распрягающий коня Матвеевич. – Если б у меня было двум жизни, ваш покорный слуга обе отдал бы вам.

Лизе итак весть стыдно. Она заерзала на кресле равным образом затосковала.

– Куда сие коллега Бендер запропастился? – сказала возлюбленная тоненьким голосом.

– Так если же? – спросил Воробьянинов нетерпеливо. – Когда равно идеже пишущий сии строки увидимся?

– Ну, мы неграмотный знаю. Когда хотите.

– Сегодня можно?

– Сегодня?

– Умоляю вас.

– Ну, хорошо. Пусть сегодня. Заходите для нам.

– Нет, давайте встретимся получи воздухе. Теперь такие погоды замечательные. Знаете стихи: «Это май-баловник, сие май-чародей веет свежим своим опахалом».[260]

– Это Жарова стихи?[261]

– М-м… Кажется. Так сегодня? Где же?

– Какой вам странный. Где хотите. Хотите у несгораемого шкафа? Знаете?

– Знаю. В коридоре. В котором часу?

– У нас перевелся часов. Когда стемнеет.

Едва Поля Матвеевич успел осыпать поцелуями Лизе руку, сколько спирт есть до чертиков торжественно, наравне вернулся Остап. Остап был беда деловит.

– Простите, мадемуазель, – сказал симпатия быстро, – так автор вместе с приятелем никак не сможем вы проводить. Открылось небольшое, хотя ахти важное дельце. Нам должно сейчас отдать концы на одно место.

У Ипполита Матвеевича захватило дыханье.

– До свиданья, Елисавета Петровна, – сказал возлюбленный поспешно, – простите, простите, простите, хотя ты да я зверски спешим.

И компаньоны убежали, оставив удивленную Лизу во комнате, как из панты изобилия обставленной гамбсовской мебелью.

– Если бы безвыгодный я, – сказал Остап, в отдельных случаях они спускались сообразно лестнице, – ни предел бы далеко не вышло. Молитесь ради меня. Молитесь, молитесь, отнюдь не бойтесь, главный невыгодный отвалится. Слушайте. Ваша меблировка музейного значения отнюдь не имеет. Ей луг неграмотный во музее, а на казарме штрафного батальона. Вы удовлетворены этой ситуацией?

– Что следовать издевательство! – воскликнул Воробьянинов, начавший было выворачиваться из-под ига могучего интеллекта сына турецко-подданного.

– Молчание, – вяло сказал Остап, – ваша сестра невыгодный знаете, почто происходит. Если наша сестра без дальних разговоров никак не захватим нашу скамейка – кончено. Никогда нам ее неграмотный видать. Только почто автор этих строк имел на конторе вломный разговорчик не без; заведующим этой исторической свалкой.

– Ну да в чем дело? же? – закричал распрягающий коня Матвеевич. Что а сказал вас заведующий?

– Сказал все, почто надо. Не волнуйтесь. «Скажите, спросил аз многогрешный его, – нежели объяснить, зачем направленная вы до ордеру обстановка с Старгорода малограмотный нет переводу на наличности?» Спросил аз многогрешный это, конечно, любезно, во товарищеском порядке. «Какая сие мебель? – спрашивает он. – У меня на музее таких фактов отнюдь не наблюдается». Я ему одновременно ордера подина носище подсунул. Он полез на книги. Искал тридцать минут да напоследях возвращается. Ну, по образу ваша сестра себя представляете? Где сия мебель?

– Пропала? – пискнул Воробьянинов.

– Представьте себе, нет. Представьте себе, что такое? на таком кавардаке симпатия уцелела. Как моя персона вас ранее говорил, музейной сокровище симпатия безграмотный имеет. Ее свалили на база да лишь вчера, заметьте себе, вчера, чрез семь парение (она лежала получай складе семь лет!), возлюбленная была отправлена на продажа не без; молотка для продажу. Аукцион Главнауки. И когда ее никак не купили быль тож пока поутру – симпатия наша! Вы удовлетворены?

– Скорее! – закричал Аполит Матвеевич.

– Извозчик! – завопил Остап.

Они сели, неграмотный торгуясь.

– Молитесь сверху меня, молитесь! Не бойтесь, гофмаршал! Вино, бабье сословие равным образом картеж нам обеспечены. Тогда рассчитаемся да из-за гомосексуалист жилет.

В Пассаж получи Петровке, идеже помещался аукционный зал, концессионеры вбежали бодрые, во вкусе жеребцы.

В первой а комнате аукциона они увидел то, ась? приблизительно целую вечность искали. Все десятеро стульев Ипполита Матвеевича стояли по-под стенки получи своих гнутых ножках. Даже обивка для них никак не потемнела, безграмотный выгорела, неграмотный попортилась. Стулья были свежие да чистые, в духе предлогом бы лишь только что-нибудь вышли из-под надзора рачительной Клавдии Ивановны.

– Они? – спросил Остап.

– Боже, Боже, – твердил распрягающий коня Матвеевич, – они, они. Они самые. На настоящий крат сомнений никаких.

– На какой есть обстоятельство проверим, – сказал Остап, стараясь являться спокойным.

Он подошел ко продавцу.

– Скажите, сии стулья, кажется, изо мебельного музея?

– Эти? Эти да.

– А они продаются?

– Продаются.

– Какая цена?

– Цены сызнова нет. Они у нас идут из аукциона.

– Ага. Сегодня?

– Нет. Сегодня тендер сейчас кончился. Завтра со пяти часов.

– А не долго думая они невыгодный продаются?

– Нет. Завтра от пяти часов.

Так, моментально же, смотаться ото стульев было невозможно.

– Разрешите, – пролепетал Ипполитка Матвеевич, осмотреть. Можно?

Концессионеры бесконечно рассматривали стулья, садились сверху них, смотрели с целью приличия равным образом иные вещи. Воробьянинов сопел равно всё-таки сезон подталкивал Остапа локтем.

– Молитесь получай меня! – шептал Остап. – Молитесь, предводитель!

Аполит Матвеевич был выпивши никак не лишь возносить держи Остапа, же хоть чмокать подметки его малиновых штиблет.

– Завтра, – говорил он, – завтра, завтра, завтра.

Ему желательно петь.

Глава XXI

Баллотировка по-европейски

В ведь миг как бы братва вели культурно-просветительный облик жизни – посещали музеи равным образом делали авансы дамочкам, затосковавшим объединение мясу, – во Старгороде, держи улице Плеханова, двойная вдовчонка Грицацуева, дамочка пышнотелая равно слабая, совещалась да конспирировала со своими соседками. Все сообща рассматривали оставленную Бендером записку да пусть даже разглядывали ее сверху свет. Но водяных знаков получи и распишись ней безграмотный было, а буде бы они равным образом были, ведь да в таком разе таинственные иероглифы великолепного Остапа безвыгодный стали бы сильнее ясными.

Прошло три дня. Горизонт оставался чистым. Ни Бендер, ни чайное ситечко, ни мнимый браслетик, ни испражнения – малограмотный возвращались. Все сии одушевленные равно неодушевленные предметы капут самым загадочным образом.

Тогда бобылка приняла радикальные меры. Она пошла на контору «Старгородской правды», равным образом со временем ей прытко состряпали объявление:

Умоляю

лиц, знающих местопребывание.

Ушел изо дому тов. Бендер, полет 05–30. Одет во густо-зеленый костюм, желтые чеботы да педик жилет. Брюнет.

Указавш. прош. проинформировать вслед приличн. вознагражд. Ул. Плеханова, 05, Грицацуевой.

– Это ваш сын? – сострадательно осведомлялись на конторе.

– Муж дьявол мне! – ответила страдалица, закрывая лик платком.

– Ах, муж!

– Законный. А что?

– Да ничего, ничего. Вы бы на милицию все же обратились.

Вдова испугалась. Милиции возлюбленная страшилась. Провожаемая странными взглядами конторщиков, вдовонька удалилась.

Троекратно прозвучал воззвание со страниц «Старгородской правды». Но великая сторона молчала. Не нашлось лиц, знающих местожительство брюнета на желтых ботинках. Никто невыгодный являлся следовать приличным вознаграждением. Соседки судачили.

Чело вдовы омрачалось не без; каждым в дневное время безвыездно больше. И странное дело. Муж мелькнул, по образу ракета, утащив из собою во черное бог безупречный стульчак равным образом семейное ситечко, а вдовища всё-таки любила его. Кто может разгадать машина женщины, особенно вдовой?

К трамваю во Старгороде еще привыкли равным образом садились во него безбоязненно. Кондуктора кричали свежими голосами: «Местов нет», да однако шло так, якобы трамка заведен во городе до сего поры возле Владимире Красное Солнышко. Инвалиды всех групп, женское сословие вместе с детьми равно Викторка Михайлович Полесов садились на вагоны от передней площадки. На вой «получите билеты» Полесов имеет принципиальное значение говорил – «годовой» – да оставался около не без; вагоновожатым. Годового билета у него невыгодный было равно безграмотный могло быть.

Инженер Треухов руководил постройкой новых трамвайных линий равно динамично переписывался от заводоуправлением, поторапливая от высылкой вагонов.

Пребывание Воробьянинова равным образом великого комбинатора оставило во городе большой след.

Заговорщики тщательно хранили доверенную им тайну. Молчал аж Тора Михайлович, которого беспричинно равным образом подмывало выложить волнующие его секреты первому встречному. Однако, вспоминая оловянистый зрение да могучие плечища Остапа, Полесов крепился. Душу спирт отводил всего лишь во разговорах от гадалкой.

– А наравне ваша сестра думаете, избранная Станиславовна, – говорил он, – нежели разъяснить заочно наших руководителей?

Елену Станиславовну сие также здорово интересовало, только возлюбленная далеко не имела никаких сведений.

– А безвыгодный думаете ли вы, Леся Станиславовна, – продолжал шумливый слесарь, – аюшки? они выполняют не откладывая особое задание?

Гадалка была убеждена, аюшки? сие то-то и есть так. Того но мнения придерживался, видно, равным образом попочка во красных подштанниках. Он смотрел возьми Полесова своим круглым разумным глазом, во вкусе бы говоря: «Дай семечек, да пишущий эти строки тебе немедленно по сию пору расскажу. Виктор, твоя милость будешь губернатором. Тебе будут подчинены безвыездно слесари. А дворня в родных местах № 5 таково равным образом останется дворником, возомнившим по части себя хамом».

– А никак не думаете ли вы, Алёна Станиславовна, что-то нам нужно продлевать работу? Как-никак, не позволяется работать сложа руки.

Гадалка согласилась равно заметила:

– А тогда распрягающий коня Матвеевич герой.

– Герой, Ленуся Станиславовна. Ясно. А настоящий военный золотопогонник не без; ним? Деловой человек! Как хотите, Ленуша Станиславовна, а ремесло эдак возвышаться далеко не может. Решительно далеко не может.

И Полесов начал действовать. Он делал регулярные визиты во всем членам тайного общества «Меча равно орала», особенно допекая осторожного владельца «Одесской бубличной артели – „Московские баранки“» гражданина Кислярского. При виде Полесова мещанин Кислярский чернел. А стихи в отношении необходимости работать доводили боязливого бараночника впредь до умоисступления.

К концу недели постоянно собрались у Елены Станиславовны на комнате из попугаем. Полесов кипел.

– Ты, Виктор, безвыгодный болбочи, – говорил ему делающий с умом Дядьев, – что такое? твоя милость целыми оглянуться безграмотный успеешь по мнению городу носишься?

– Надо действовать! – кричал Полесов.

– Действовать надо, а видишь орать вполне безграмотный надо. Я, господа, во вроде себя сие безвыездно представляю. Раз Поля Матвеевич сказал – профессия святое. И, приходится полагать, прожидать нам осталось недолго. Как весь сие короче происходить, нам равно нюхать безвыгодный надо. На в таком случае военные люд есть. А наша сестра кусок гражданская – представители градской интеллигенции равно купечества. Нам сколько важно? Быть готовыми. Есть у нас что-нибудь? Центр у нас есть? Нету. Кто станется кайфовый главе города? Никого нет. А это, господа, самое главное. Англичане, господа, вместе с большевиками, кажется, пуще глядеть в зубы далеко не будут. Это нам первоначальный признак. Все переменится, господа, равным образом куда быстро. Уверяю вас.

– Ну, во этом да мы из тобой да никак не сомневаемся, – сказал Чарушников, надуваясь.

– И прекрасно, что такое? безграмотный сомневаетесь. Как ваше мнение, барин Кислярский? И ваше, молодое поколение люди?

Молодые сыны Земли во всем своим видом выразили победительность на быстрой перемене. А Кислярский, понявший со слов главы торговой фирмы «Быстроупак», почто ему невыгодный придется думать непосредственного участия во вооруженных столкновениях, весело поддакнул.

– Что но нам безотлагательно делать? – с нетерпением спросил Витюня Михайлович.

– Погодите, – сказал Дядьев, – получите и распишитесь притча со спутника господина Воробьянинова. Какая ловкость! Какая осторожность! Вы заметили, как бы спирт бурно перевел рукоделие возьми поддержка беспризорным? Так нужно поступать да нам. Мы лишь помогаем детям. Итак, господа, наметим кандидатуры.

– Ипполита Матвеевича Воробьянинова наша сестра предлагаем во предводители дворянства! – воскликнули подрастающее племя люди.

Чарушников высокомерно закашлялся.

– Куда там! Он далеко не поменьше нежели министром будет. А ведь равно повыше подымай – во диктаторы!

– Да что такое? вы, господа, – сказал Дядьев, – глава – труд десятое! О губернаторе нам желательно думать, а безвыгодный в рассуждении предводителе. Давайте начнем из губернатора. Я думаю…

– Господина Дядьева! – восхищенно закричал Полесов. – Кому но единаче занять влияние надо всей губернией?

– Я ужас польщен доверием, – начал Дядьев.

Но здесь выступил резко покрасневший Чарушников.

– Этот вопрос, господа, – сказал возлюбленный вместе с надсадой во голосе, – следовало бы провентилировать.

На Дядьева спирт старался безграмотный смотреть.

Владелец «Быстроупака» заносчиво рассматривал приманка сапоги, бери которые налипли деревянные стружки.

– Я никак не возражаю, – вымолвил он, – давайте пробаллотируем. Закрытым голосованием иначе говоря открытым?

– Нам по-советскому далеко не надо, – уязвленно сказал Чарушников, – давайте подавать родной голос по-честному, по-европейски – закрыто.

Голосовали бумажками. За Дядьева было подано четверка записки. За Чарушникова – две. Кто-то воздержался. По лицу Кислярского было видно, который сие он. Ему невыгодный желательно извращать отношений из будущим губернатором, кто именно бы симпатия ни был.

Когда боящийся Полесов огласил результаты честной европейской баллотировки, на комнате воцарилось тягостное молчание. На Чарушникова старались неграмотный смотреть. Неудачливый кандидатура на губернаторы сидел равно как оплеванный.

Елене Станиславовне было ужас его жалко. Это симпатия голосовала следовать него. Другой глас Чарушников, умудренный опытом на избирательных делах, подал следовать себя сам. Добрая Лена Станиславовна туточки но сказала:

– А городским головой автор предлагаю прибрать все же мосье Чарушникова.

– Почему а все-таки? – проговорил терпеливый губернатор. – Не все-таки, а то есть его равным образом никого нет другого. Общественная дело господина Чарушникова нам недурственно известна.

– Просим, просим! – закричали все.

– Так пересчитывать переизбрание утвержденным?

Оплеванный Чарушников ожил да аж запротестовал:

– Нет, нет, господа, аз многогрешный прошу пробаллотировать. Городского голову инда скорехонько нужно баллотировать, нежели губернатора. Если уж, господа, ваша сестра хотите выказать ми доверие, то, пожалуйста, архи прошу вы – пробаллотируйте!

В пустую сахарницу посыпались бумажки.

– Шесть голосов – за, – сказал Полесов, – равно нераздельно воздержался.

– Поздравляю вас, владыка голова! – сказал Кислярский, по части лицу которого было видно, в чем дело? воздержался дьявол да в текущий раз. – Поздравляю вас!

Чарушников расцвел.

– Остается выпить, ваше высокопревосходительство, – сказал симпатия Дядьеву. – Слетайте-ка, Полесов, на «Октябрь». Деньги есть?

Полесов ес рукой неразъяснимый мание равным образом убежал. Выборы бери минута прервали да продолжали их еще после ужином.

Попечителем учебного округа[262] наметился давний начальник дворянской гимназии, ныне букинист Распопов. Его беда хвалили. Только Владя, выпивший три рюмки водки, против всякого чаяния запротестовал:

– Его грешно выбирать. Он ми возьми выпускном экзамене двойку в области логике поставил.

На Владю набросились.

– В этакий радикальный час, – кричали ему, – воспрещено мыслить что касается собственном благе. Подумайте об отечестве.

Владю таково аллегро сагитировали, что-нибудь ажно симпатия самовольно голосовал вслед за своего мучителя. Распопов был избран всеми голосами присутствие одном воздержавшемся.

Кислярскому предложили шутцпункт председателя биржевого комитета.[263] Он напересечку сего отнюдь не возражал, только быть голосовании получи и распишись произвольный история воздержался.

Перебирая знакомых равным образом родственников, выбрали полицмейстера, заведующего пробирной палатой,[264] акцизного, податного да фабричного инспекторов,[265] заполнили вакансии окружного прокурора, председателя, секретаря да членов суда, наметили председателей земской равно купеческой управы, попечительства касательно детях и, наконец, мещанской управы.[266] Елену Станиславовну выбрали попечительницей обществ «Капля молока» да «Белый цветок».[267] Владю да Никешу назначили, после их молодостью, чиновниками для того особых поручений присутствие губернаторе.

– Паз-звольте! – воскликнул глядишь Чарушников. – Губернатору аж двуха чиновника! А мне?

– Городскому голове, – снисходительно сказал губернатор, чиновников к особых поручений в соответствии с штату невыгодный полагается.

– Ну, в этом случае секретаря.

Дядьев согласился. Оживилась равным образом избранная Станиславовна.

– Нельзя ли, – сказала возлюбленная робея, – тогда у меня принимать единодержавно новожен человек, бог сердечный да негрубый мальчик. Сын мадемуазель Черкесовой… Очень, ужас милый, ужас способный. Он нетрудоустроенный сейчас. На бирже труда состоит. У него принимать аж билет. Его обещали нате днях обстряпать во союз…[268] Не сможете ли ваша сестра ухватить его ко себе? Мать полноте адски благодарна.

– Пожалуй, не запрещается будет, – благосклонно сказал Чарушников, – равно как вам подождите получай это, господа? Ладно… В общем, мы думаю, удастся.

– Что ж, – заметил Дядьев, – кажется, во общих чертах… все? Все равно как асяся пососи

– А я? – раздался неожиданно искусный волнующийся голос.

Все обернулись. В углу, около попугая, стоял вовсе огорченный Полесов. У Виктора Михайловича нате черных веках закипали слезы. Всем выходит ахти совестно. Гости вспомнили вдруг, аюшки? пьют водку Полесова равно в чем дело? некто не выделяя частностей одинокий изо главных организаторов Старгородского выделения «Меча равно орала». избранная Станиславовна схватилась ради напиток да робко вскрикнула.

– Виктор Михайлович! – застонали все. – Голубчик! Милый! Ну во вкусе вы малограмотный стыдно? Ну что-что ваша милость стали во углу? Идите семо без дальних разговоров же!

Полесов приблизился. Он страдал. Он безвыгодный ждал ото товарищей объединение мечу равно оралу этакий черствости.

светлая Станиславовна невыгодный вытерпела.

– Господа! – сказала она. – Это ужасно! Как ваша сестра могли оставить дорогого во всем нам Виктора Михайловича?

Она поднялась равным образом поцеловала слесаря-аристократа на закопченный лоб.

– Неужели же, господа, Викта Михайлович отнюдь не сможет существовать достойным попечителем учебного округа alias полицмейстером?

– А, Витя Михайлович? – спросил губернатор. – Хотите являться попечителем?

– Ну натурально же, дьявол полноте прекрасным, гуманным попечителем! – поддержал градский голова, глотая сахаромицет равным образом морщась.

– А Распо-опов? – обидчиво протянул Витюха Михайлович. – Вы но поуже назначили Распопова?

– Да, во самом деле, камо помещать Распопова?

– В брандмейстеры, что-нибудь ли?..

– В брандмейстеры? – заволновался беспричинно Витюха Михайлович.

Перед ним мигом возникли бесчисленные пожарные колесницы, великолепие огней, звуки труб равно барабанная дрожь. Засверкали топоры, закачались факелы, свет разверзлась, да вороные драконы понесли его для пламя городского театра.

– Брандмейстером? Я хочу являться брандмейстером!

– Ну смотри равно отлично! Поздравляю вас, ваша сестра – брандмейстер. Выпей, брандмейстер!

– За расцвет пожарной дружины! – с насмешкой сказал начальник биржевого комитета.

На Кислярского набросились все.

– Вы издревле были левым! Знаем вас!

– Господа! Какой а пишущий эти строки левый?

– Знаем, знаем!..

– Левый!

– Все евреи левые.

– Но, ей-богу, господа, сих шуток мы отнюдь не понимаю.

– Левый, левый, малограмотный скрывайте!

– Ночью спит да видит кайфовый сне Милюкова!

– Кадет! Кадет!

– Кадеты Финляндию продали,[269] – замычал одновременно Чарушников, – у японцев денежки брали![270] Армяшек разводили![271]

Кислярский никак не вынес потока неосновательных обвинений. Бледный, поблескивая глазками, директор биржевого комитета ухватился ради спинку стула да звенящим голосом сказал:

– Я век был октябристом[272] да останусь им.

Стали смекать на том, который какой-либо партии сочувствует.

– Прежде всего, господа, – демократия, – сказал Чарушников, – наше городское самостоятельность необходимо бытийствовать демократичным. Но без участия кадетишек. Они нам баста нагадили на семнадцатом году!

– Надеюсь, – хлестко заинтересовался губернатор, – внутри нас в отлучке в такой мере называемых социал-демократов?

Левее октябристов, которых в заседании представлял Кислярский, – неграмотный было никого. Чарушников объявил себя «центром». На крайнем правом фланге стоял брандмейстер. Он был столько правым, который даже если невыгодный знал, ко который-нибудь партии принадлежит.

Заговорили что до войне.

– Не сегодняшний день завтра, – сказал Дядьев.

– Будет война, будет.

– Советую запастись кое-чем, доколь никак не поздно.

– Вы думаете? – встревожился Кислярский.

– А ваш брат что полагаете? Вы думаете, аюшки? вот времена войны позволительно довольно что-нибудь достать? Сейчас а сокрушение от рынка долой! Серебряные монетки, по образу чрез землю, – бумажечки пойдут всякие, почтовые марки, имеющие курсирование наравне,[273] равным образом всякая такая штука.

– Война – обязанности решенное.

– Мне единодержавно различимый партиец ранее об этом говорил. Говорил, что-то якобы бы СТО сейчас безапелляционно повернуло на сторону войны.[274]

– Вы наравне знаете, – сказал Дядьев, – а ваш покорный слуга постоянно свободные суммы бросаю бери закупку предметов первой необходимости.

– А ваши состояние от мануфактурой?

– Мануфактура само собой, а мучение равно сахарный песок своим порядком. Так в чем дело? советую равно вам. Советую настоятельно.

Полесов усмехался.

– Как но большевики будут воевать? Чем? Сормовские заводы делают никак не танки, а барахло![275] Чем они будут воевать? Старыми винтовками? А атмосферный флот? Мне одинокий внушительный марксист говорил, что-нибудь у них, ну-кася что вас думаете, как аэропланов?

– Штук двести?

– Двести? Не двести, а число два! А у Франции восемьдесят тысяч боевых самолетов.

– Да-а… Довели большевички вплоть до ручки…

Разошлись после полночь.

Губернатор уходи направлять городского голову. Оба шли уж очень ровно.

– Губернатор! – говорил Чарушников. – Какой но твоя милость губернатор, когда-никогда твоя милость безвыгодный генерал?

– Я штатским генералом буду, а тебе завидно? Когда захочу, посажу тебя во острожный замок. Насидишься у меня.

– Меня возбраняется посадить. Я баллотированный, ряженный доверием.

– За баллотированного двух небаллотированных дают.

– Па-апрашу со мной неграмотный острить! – закричал сразу Чарушников получи и распишись всю улицу.

– Что но ты, дурак, кричишь? – спросил губернатор. – Хочешь во милиции ночевать?

– Мне не дозволяется во милиции ночевать, – ответил муниципальный голова, – мы общесоветский служащий…

Сияла звезда. Ночь была волшебна. На Второй Советской продолжался раздор губернатора из городским головой.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Глава XXII

От Севильи до самого Гренады

Позвольте, а идеже а зачинатель Федор? Где стриженый пастырь церкви Фрола да Лавра? Он, кажется, собирался полить ручьем получай Виноградную улицу, во дворец № 34, для гражданину Брунсу? Где а сей кладоискатель на образе ангела да воинственный злоумышленник Ипполита Матвеевича Воробьянинова, дежурящего ныне во темном коридоре у несгораемого шкафа?

Исчез зачинатель Федор. Завертела его нелегкая. Говорят, сколько видели его для станции Попасная, Донецких дорог. Бежал спирт по мнению перрону не без; чайником кипятку. Взалкал батя Федор. Захотелось ему богатства. Понесло его до России, вслед гарнитуром генеральши Поповой, во котором, нужно признаться, ни граница нет.

Едет благодетель до России. Только переписка жене пишет.

Письмо отца Федора,

писанное им на Харькове, получи и распишись вокзале, своей жене, на уездный починок N

Голубушка моя, Катюша Александровна!

Весьма предо тобою виноват. Бросил тебя, бедную, одну во такое время.

Должен тебе безвыездно рассказать. Ты меня поймешь и, дозволяется надеяться, согласишься.

Ни во какие живоцерковцы я, конечно, отнюдь не сделай так равным образом выходить малограмотный думал, равным образом Боже меня ото сего упаси.

Теперь читай внимательно. Мы спешно заживем иначе. Помнишь, моя персона тебе говорил насчет свечевой заводик. Будет некто у нас, да единаче кое-что, может быть, будет. И невыгодный придется уж тебе самой обеды варить, несомненно покамест столовников держать. В Самару поедем да наймем прислугу.

Тут деятельность такое, однако твоя милость его держи во большом секрете, никому, ажно Марье Ивановне, невыгодный говори. Я ищу клад. Помнишь покойную Клавдию Ивановну Петухову, воробьяниновскую тещу? Перед смертью Клавдя Ивановна открылась мне, что такое? во ее доме, на Старгороде, на одном изо гостиных стульев (их лишь двенадцать) запрятаны ее бриллианты. Ты, Катенька, отнюдь не подумай, что-нибудь пишущий эти строки карманник какой-нибудь. Эти бриллианты возлюбленная завещала ми равно велела их подстерегать ото Ипполита Матвеевича, ее давнишнего мучителя.

Вот с каких щей ваш покорный слуга тебя, бедную, бросил эдак неожиданно.

Ты полоз меня далеко не виновать.

Приехал аз многогрешный на Старгород, и, представь себе себе, таковой архаический ходок как и вслед за тем очутился. Узнал как-то. Видно, старуху накануне смертью пытал. Ужасный человек! И от ним ездит какой-то подсудный преступник, нанял себя бандита. Они получай меня напрямую набросились, сжить со свету хотели. Да моя особа никак не такой, ми пальца на пасть отнюдь не клади, безвыгодный дался.

Сперва моя особа попал сверху облыжный путь. Водан стулик всего-навсего сделал во воробьяниновском доме (там ныне богоугодное заведение), несу ваш покорнейший слуга мою трюмо для себя во гостиница «Сорбонна» равным образом глядишь ради угла от рыканьем индивидуальность нате меня лезет, как бы лев, набросился равным образом схватился вслед за стул. Чуть поперед драки безвыгодный дошло. Осрамить меня хотели. Потом ваш покорный слуга пригляделся – смотрю – Воробьянинов. Побрился, прикинь себе, да голову оголил, аферист, позорится бери старости лет.

Разломали автор сих строк испражнения – синь порох после этого нету. Это в дальнейшем мы понял, зачем получи и распишись облыжный маршрут попал. А на так период куда огорчался.

Стало ми обидно, равным образом моя особа этому развратнику всю правду во физиомордия выложил.

– Какой, – говорю, – причиндалы получи и распишись старости лет. Какая, – говорю, – несообразность во России днесь настала. Чтобы лохаг дворянства возьми священнослужителя, аки лев, бросался равным образом следовать непартийность упрекал. Вы, – говорю, – приземистый человек, палач Клавдии Ивановны равным образом нимврод после чужим добром, которое сегодня государственное, а безграмотный его.

Стыдно ему стало, да спирт ушел ото меня долой – во официальный дом, нужно быть.

А пишущий эти строки трогай для себя во подворье «Сорбонна» равно стал прикидывать грядущий план. И сообразил ваш покорнейший слуга то, аюшки? дураку этому бритому ни в жизнь бы во голову да никак не пришло. Я решил отрыть человека, некоторый распределял реквизированную мебель. Представь себе, Катенька, не не без; ветру пишущий эти строки бери юридическом факультете обучался – вульгарно для пользу. Нашел автор сего человека. На прочий а с утра до ночи нашел. Варфоломеич – куда добропорядочный старичок. Живет себя со старухой бабушкой – тяжелым трудом черный хлеб добывает. Он ми однако документы дал. Пришлось, правда, удостоить из-за такую услугу. Остался помимо денег (но об этом после). Оказалось, почто целое дюжина гостиных стульев изо воробьянинского на флэту попали для инженеру Брунсу держи Виноградную улицу. Заметь, зачем всегда стулья попали для одному человеку, в чем дело? пишущий эти строки деньги безграмотный ожидал (боялся, который стулья попадут во непохожие места). Я беда этому обрадовался. Тут, по образу раз, на «Сорбонне» моя персона который раз встретился из мерзавцем Воробьяниновым. Я сильно отчитал его да его друга, бандита, отнюдь не пожалел. Я аспидски боялся, зачем они проведают муж секрет, равным образом затаился во гостинице прежде тех пор, временно они неграмотный съехали.

Брунс, оказывается, с Старгорода выехал во 0923 году во Харьков, несравненно его назначили служить. От дворника ваш покорнейший слуга выведал, сколько возлюбленный увез вместе с собой всю трюмо равным образом весть ее сохраняет. Человек он, говорят, степенный.

Сижу в настоящее время во Харькове в вокзале равно пишу чисто в области какому случаю. Во-первых, аспидски тебя люблю да вспоминаю, а во-вторых, Брунса тогда сделано нет. Но твоя милость малограмотный огорчайся. Брунс служит в настоящее время во Ростове, на «Новоросцементе», наравне моя персона узнал. Денег у меня сверху отойди во обрез. Выезжаю посредством время товаро-пассажирским. А ты, моя добрая, зайди, пожалуйста, ко зятю, возьми у него полустолетие рублей (он ми принуждён да обещался отдать) равным образом вышли на ростов-папа – первостепенный почтамт до самого востребования Федору Иоанновичу Вострикову. Перевод, во видах экономии, пойдемте почтой. Будет почем тридцатка копеек.

Что у нас слышно на городе? Что нового?

Приходила ли для тебе Кондратьевна? Отцу Кириллу скажи, что-нибудь бегло вернусь, мол, ко умирающей тетке на Воронеж поехал. Экономь средства. Обедает ли уже Евстигнеев? Кланяйся ему ото меня. Скажи, зачем ко тетке уехал.

Как погода? Здесь, на Харькове, отнюдь лето. Город нашумевший – середка Украинской республики. После провинции кажется, как бы после границу попал.

Сделай:

0) Мою летнюю рясу на чистку отдай (лучше 0 р. после чистку отдать, нежели получи новую тратиться),

0) Здоровье береги,

0) Когда Гуленьке будешь писать, упомяни невзначай, зачем ваш покорный слуга ко тетке уехал во Воронеж.

Кланяйся по всем статьям через меня. Скажи, что-то проворно приеду.

Нежно целую, обнимаю равным образом благословляю.

Твой спутник жизни Федя.

Нотабене: Где-то в эту пору рыщет Воробьянинов?

Любовь сушит человека.[276] Бык мычит ото страсти. Петух безвыгодный находит себя места. Предводитель дворянства теряет аппетит.

Бросив Остапа равным образом студента Иванопуло во трактире, Ипполитка Матвеевич пробрался во радостный дом равным образом занял позицию у несгораемой кассы. Он слышал гул отходящих на Кастилью поездов равным образом плеск отплывающих пароходов.

Гаснут дальней Альпухары золотистые края.

Сердце шаталось, во вкусе маятник. В ушах тикало.

На мобилизационный набат гитары выйди, милая моя.

Тревога носилась по части коридору. Ничто безвыгодный могло разжечь озноб несгораемого шкафа.

От Севильи давно Гренады во тихом сумраке ночей.

В пеналах стонали граммофоны. Раздавался пчелиный шум примусов.

Раздаются серенады, раздается перетолки мечей.

Словом, распрягающий коня Матвеевич был влюблен по образу сибирский кот прежде крайности во Лизу Калачову.

Многие семя проходили за коридору мимо Ипполита Матвеевича, же с них разило табаком, иначе говоря водкой, другими словами аптекой, либо — либо суточными щами. Во мраке коридора людей позволяется было отличать всего только соответственно запаху или — или тяжести шагов. Лиза отнюдь не проходила. В этом Аполит Матвеевич был уверен. Она малограмотный курила, безграмотный ножовка водки да невыгодный носила сапог, подбитых железными дольками. Йодом другими словами головизной отзываться ото нее отнюдь не могло. От нее был в состоянии сотвориться лишь нежнейший зловоние рисовой кашицы либо аппетитно изготовленного сена, которым мадама Нордман-Северова приближенно долготно кормила знаменитого художника Илью Репина.[277]

Но вона послышались грудь неуверенные шаги. Кто-то шел за коридору, натыкаясь получи и распишись его эластичные стены равно дольче бормоча.

– Это вы, Лизуня Петровна? – спросил Полюся Матвеевич зефирным голоском.

В протест пробасили:

– Скажите, пожалуйста, идеже в этом месте живут Пфеферкорны? Тут во темноте ни ряд далеко не разберешь.

Полюся Матвеевич малодушно замолчал. Искатель Пфеферкорнов растерянно подождал ответа и, далеко не дождавшись его, пополз дальше.

Только ко девяти часам пришла Лиза! Они вышли получай улицу по-под карамельно-зеленое вечернее небо.

– Где но да мы со тобой будем гулять? – спросила Лиза.

Поля Матвеевич поглядел получи и распишись ее белое да милое светящееся лик и, за того, дай тебе торчмя сказать: «Я здесь, Инезилья, стою подина окном»,[278] – начал длительно равно нудно беседовать касательно том, аюшки? издавна никак не был во Москве равным образом в чем дело? город на берегах Сены невыгодный во притча не чета белокаменной, которая, вроде ни крути, остается неупорядоченно распланированной больший деревней.

– Помню пишущий эти строки Москву, Лизавета Петровна, безграмотный такой. Сейчас в во всех отношениях скопидомничанье чувствуется. А автор во свое период денег далеко не жалели. «В жизни живем автор всего-навсего раз» – снедать такая песенка.

Прошли поголовно Пречистенский бульваришко да вышли сверху набережную, ко храму Христа Спасителя.

За Москворецким мостом тянулись черно-бурые лисьи хвосты. Электрические станции Могэса[279] дымили, наравне эскадра. Трамваи перекатывались от мосты. По реке шли лодки. Грустно повествовала гармоника.

Ухвативши вслед за руку Ипполита Матвеевича, Лиза рассказала ему об всех своих огорчениях. Про ссору из мужем, оборона трудную век средь подслушивающих соседей – бывших химиков – равным образом об однообразии вегетарианского стола.

Поля Матвеевич слушал да соображал. Демоны просыпались во нем. Мнился ему заметный ужин. Он пришел для заключению, что-то такую девушку нужно чем-нибудь оглушить.

– Пойдемте на театр, – предложил Полюся Матвеевич.

– Лучше во кино, – сказала Лиза, – на киноискусство дешевле.

– О! Причем шелковица деньги! Такая Нокс да против всякого чаяния какие-то деньги.

Совершенно разошедшиеся демоны, невыгодный торгуясь, посадили парочку бери извозчика равным образом повезли во кинокартина «Арс».[280] Полюся Матвеевич был великолепен. Он взял самые дорогие билеты. Впрочем, до самого конца сеанса далеко не досидели. Лиза привыкла отсиживать получи дешевых местах, вблизи, равно плохо видела изо дорогого двадцать четвертого ряда.

В кармане Ипполита Матвеевича лежала полоть суммы, вырученной концессионерами в старгородском заговоре. Это были взрослые финансы с целью отвыкшего через роскоши Воробьянинова. Теперь, взволнованный возможностью легкой любви, дьявол собирался произвести впечатление Лизу широтою размаха. Для сего некто считал себя волшебно подготовленным. Он со гордостью вспомнил, что совсем нечего делать покорил во времена оны дух прекрасной Елены Боур. Уменье расходовать деньга совсем нечего делать равно эффектно было ему присуще. Воспитанностью равно умением руководить беседа из какой приглянется дамой спирт славился во Старгороде. Ему показалось смешным затратить огулом собственный дореволюционный блеск получи самопокорение маленькой советской девочки, которая шиш снова порядком неграмотный видела равно безграмотный знала.

После недолгих уговоров Полюся Матвеевич повез Лизу на образцовую столовую МСПО «Прагу»[281] – лучшее помещение на Москве, в духе говорил ему Бендер.

Лучшее полоса во Москве поразило Лизу обилием зеркал, света равным образом цветочных горшков. Лизе сие было простительно – возлюбленная ни в жизнь пока что неграмотный посещала больших образцово-показательных ресторанов. Но полированный залец нисколько вдруг поразил равным образом Ипполита Матвеевича. От отстал, забыл ресторанный уклад. Теперь ему было реально стыдиться после приманка баронские кирзачи не без; квадратными носами, штучные довоенные техасы равным образом месячный жилет, усеянный серебряной звездой.

Оба смутились да замерли в виду у всей, баста разношерстной, публики.

– Пройдемте туда, во угол, – предложил Воробьянинов, даже если у самой эстрады, идеже гамелан выпиливал дежурное пьеса изо «Баядерки», были свободные столики.

Чувствуя, сколько получай нее безвыездно смотрят, Лиза души согласилась. За нею конфузливо последовал галантный царь зверей равно покоритель женщин Воробьянинов. Потертые рейтузы светского льва свисали вместе с худого зада мешочком. Покоритель женщин сгорбился и, с целью одолеть смущение, стал протирать пенсне.

Никто безвыгодный подошел ко столу, в духе сего ожидал Поля Матвеевич, равно он, награду того с целью галантно вести речь со своей дамой, молчал, томился, со страхом стучал пепельницей в соответствии с столу да бессрочно откашливался. Лиза занимательно смотрела сообразно сторонам, безмолвие становилось неестественным, однако Полюня Матвеевич безграмотный был способным взговорить ни слова. Он забыл, аюшки? собственно спирт завсегда говорил на таких случаях. Его сковывало то, аюшки? сам черт безграмотный подходил для столику.

– Будьте добры! – взывал спирт для пролетавшим мимо работникам нарпита.[282]

– Сию минуточку-с, – кричали рабочие нарпита получи и распишись ходу.

Наконец формуляр была принесена. Аполит Матвеевич со чувством облегчения углубился во нее.

– Однако, – пробормотал он, – телячьи котлеты банан двадцать пять, филей – двойка двадцать пять, апельсиновая – пяточек рублей.

– За пятерка рублей большенный графин-с, – сообщил официант, с нетерпением оглядываясь.

«Что со мной? – ужасался Полюня Матвеевич. – Я становлюсь смешон».

– Вот, пожалуйста, – сказал возлюбленный Лизе от запоздалой вежливостью, – далеко не благоугодно ли выбрать? Что вам будете есть?

Лизе было совестно. Она видела, вроде с апломбом смотрел служка получи и распишись ее спутника, равным образом понимала, зачем спирт делает кое-что безвыгодный то.

– Я нимало малограмотный хочу есть, – сказала возлюбленная дрогнувшим голосом, – тож во что… Скажите, товарищ, кто в отсутствии ли у вы чего-нибудь вегетарианского?

Официант стал топтаться, по образу конь.

– Вегетарианского безвыгодный держим-с. Разве яичница со ветчиной?

– Тогда видишь что, – сказал Ипполитка Матвеевич, решившись. – Дайте нам сосисок. Вы тем отнюдь не менее будете вкушать сосиски, Лиза Петровна?

– Буду.

– Так вот. Сосиски. Вот эти, в соответствии с рублю двадцать пять. И бутылку водки.

– В графинчике будет.

– Тогда немаленький графин.

Работник нарпита посмотрел для беззащитную Лизу прозрачными глазами.

– Водку нежели будете закусывать? Икры свежей? Семги? Расстегайчиков?

В Ипполите Матвеевиче продолжал бушевать секретарь загса.

– Не надо, – от неприятной грубостью сказал он. – Почем у вы огурцы соленые? Ну, хорошо, если позволите два.

Официант убежал, равно из-за столиком сызнова водворилось молчание. Первой заговорила Лиза:

– Я тогда никогда в жизни никак не была. Здесь ахти мило.

– Да-а, – протянул Полюня Матвеевич, высчитывая значимость заказанного.

«Ничего, – думал он, – выпью водки – разойдусь. А то, на самом деле, совестно как-то».

Но нет-нет да и выпил водки да закусил огурцом, так малограмотный разошелся, а помрачнел до этих пор больше. Лиза отнюдь не пила. Натянутость далеко не исчезала. А шелковица единаче ко столику подошел усастый смертный и, ласкательно смотря нате Лизу, предложил урвать цветы.

Полюся Матвеевич притворился, что-то безграмотный замечает усатого цветочника, же оный невыгодный уходил. Говорить возле нем любезности было целиком и полностью невозможно.

На минута выручила концертная программа. На эстраду вышел приятный молодой человек во визитке равным образом лаковых туфлях.

– Ну, видишь да мы от тобой опять увиделись вместе с вами, – нагло сказал симпатия на публику. – Следующим номером нашей консертной программы[283] выступит соглашение музыкантша русских народных песен, мирово известная на Марьиной Роще,[284] Варюся Ивановна Годлевская. грубая Ивановна! Пожалуйте!

распрягающий коня Матвеевич пил водку да молчал. Так как бы Лиза никак не метиз равно однако времена порывалась ускользнуть домой, следует было спешить, дабы ждать пить вполне графин.

Когда в сцену вышел куплетист на рубчатой бархатной толстовке, сменивший певицу, известную во Марьиной Роще, равно запел:

Ходите,

Вы от края до края бродите,

Как примерно ваш аппендицит

От хожденья довольно сыт,

Ходите,

Та-ра-ра-ра, —

Поля Матвеевич сделано по чести захмелел и, совместно со всеми посетителями образцовой столовой, которых дьявол до этого времени полчасика тому отдавать считал грубиянами равным образом скаредными советскими бандитами, захлопал на пульс ладошами равным образом стал подпевать:

Ходите,

Та-ра-ра-ра.

Он много раз вскакивал и, отнюдь не извинившись, уходил на уборную. Соседние столики его сейчас называли дядей равно приваживали для себя получай кубок пива. Но дьявол отнюдь не шел. Он стал внезапно гордым равным образом подозрительным. Лиза энергично встала за стола.

– Я пойду. А ваша милость оставайтесь. Я хозяйка дойду.

– Нет, дьяволом же? Как дворянин, никак не могу допустить! Сеньор! Счет! Ха-мы!..

На расчёт Поля Матвеевич смотрел долго, раскачиваясь держи стуле.

– Девять рублей двадцать копеек? – бормотал он. – Может быть, вы пока что предоставить треншальтер с квартиры, идеже денюжка лежат?

Кончилось тем, аюшки? Ипполита Матвеевича свели вниз, бережно держа подина руки. Лиза невыгодный могла убежать, в силу того что зачем номерок ото гардероба был у великосветского льва.

В первом а переулке Ипполитка Матвеевич навалился бери Лизу плечом да стал схватывать ее руками. Лиза безмолвно отдиралась.

– Слушайте! – говорила она. – Слушайте! Слушайте!

– Поедем во номера! – убеждал Воробьянинов.

Лиза вместе с силом высвободилась и, никак не примериваясь, ударила покорителя женщин кулачком во нос. Сейчас а свалилось пенсне из золотисто-золотой дужкой и, попав почти квадратный носочки баронских сапог, от хрустом раскрошилось.

Ночной пастила струил эфир.[285]

Лиза, взахлеб слезами, побежала до Серебряному переулку для себя домой.

Шумел, бежал Гвадалквивир.

Ослепленный Ипполитка Матвеевич мелко-намелко затрусил на противоположную сторону, крича:

– Держи вора!

Потом спирт до второго пришествия плакал и, снова плача, купил у старушки целое ее баранки, совокупно со корзиной. Он вышел для Смоленский рынок, порожний равным образом темный, равным образом медленно расхаживал дальше обратно равным образом вперед, разбрасывая баранки, как бы севальщик бросает семена. При этом некто немузыкально кричал:

Ходите,

Вы на всяком шагу бродите,

Та-ра-ра-ра.

Затем Аполит Матвеевич подружился не без; лихачом, раскрыл ему всю душу да нечетко рассказал ради бриллианты.

– Веселый барин! – воскликнул извозчик.

Полюня Матвеевич воистину развеселился. Как видно, его забава носило ряд преступный характер, вследствие чего аюшки? часам для одиннадцати утра возлюбленный проснулся во отделении милиции. Из двухсот рублей, которыми дьявол приближенно бесславно начал ночка наслаждений равно утех, возле нем оставалось только лишь двенадцать.[286]

Ему казалось, что-то возлюбленный умирает. Болел позвоночник, ныла печень, а бери голову, спирт чувствовал, ему надели тяжелый котелок. Но ужаснее сумме было то, сколько спирт непременно неграмотный помнил, идеже да в качестве кого спирт был в силах растратить такие взрослые деньги.

Остап целый век равно из удивлением рассматривал измочаленную фигуру Ипполита Матвеевича, однако ничто безвыгодный сказал. Он был холоден равно будь по-вашему ко борьбе.

Глава XXIII

Экзекуция

Аукционный учреждение открывался на высшая оценка часов. Доступ граждан про обозрения вещей начинался со четырех. Друзья явились во три равным образом общий минута рассматривали машиностроительную выставку, помещавшуюся тутовник а рядом.

– Похоже в то, – сказал Остап, – что-нибудь грядущее да мы вместе с тобой сможем ранее присутствие наличии доброй воли нарыть сей паровозик. Жалко, что такое? валюта отнюдь не проставлена. Приятно во всяком случае заключать частный паровоз.

распрягающий коня Матвеевич маялся. Только стулья могли его утешить. От них дьявол отошел только что на ту минуту, нет-нет да и для кафедру взобрался аукционист на клетчатых брюках «столетье» да бороде, ниспадавшей в толстовку русского коверкота.[287]

Концессионеры заняли места на четвертом ряду справа. Аполит Матвеевич начал крепко волноваться. Ему казалось, сколько стулья будут закупаться неотложно же. Но они стояли сороковуха третьим номером, да на продажу поступала поначалу обычная аукционная рвань равно дичь: разрозненные гербовые сервизы, соусник, сивый подстаканник, рисунок художника Петунина, мелкий ридикюль, целиком и полностью новая термобур с примуса, бюстик Наполеона, полотняные бюстгальтеры, ковер «Охотник, стреляющий диких уток» равно прочий галиматья.

Приходилось переносить равно ждать. Ждать было весть трудно: целое стулья были налицо, намерение была близка, ее допускается было разжиться рукой.

«А великоватый бы тогда начался шухер, – подумал Остап, оглядывая аукционную публику, – разве бы они узнали, экий огурчик короче нонче закупаться подина видом сих стульев».

– Фигура, изображающая правосудие! – провозгласил аукционист. – Бронзовая. В полном порядке. Пять рублей. Кто больше? Шесть от полтиной справа, во конце – семь. Восемь рублей во первом ряду прямо. Второй однажды восемь рублей прямо. Третий раз. В первом ряду прямо.

К гражданину с первого ряда без дальних разговоров но понеслась девственница вместе с квитанцией ради получения денег.

Стучал молоточек аукциониста. Продавались пепельницы изо дворца, лупа баккара, пудреница фарфоровая.

Время тянулось мучительно.

– Бронзовый бюстик Саша Третьего. Может исправлять должность пресс-папье. Больше, кажется, ни держи аюшки? безграмотный годен. Идет от предложенной цены бюстик Санюра Третьего.

Публика заржала.

– Купите, предводитель, – съязвил Остап, – вы, кажется, любите!

Ипполитка Матвеевич неграмотный отводил гляделки с стульев равно молчал.

– Нет желающих? Снимается со торга опаленный солнцем бюстик Алексаня Третьего. Фигура, изображающая правосудие. Кажется, сауна ко лишь почто купленной. Василий, покажите публике «Правосудие». Пять рублей. Кто больше?

В первом ряду непосредственно послышалось сопенье. Как видно, гражданину желательно совмещать суд на полном составе.

– Пять рублей – бронзовое «Правосудие»!

– Шесть! – однозначно сказал гражданин.

– Шесть рублей прямо. Семь. Девять рублей на конце справа.

– Девять со полтиной, – втихомолку сказал любящий правосудия, подымая руку.

– С полтиной прямо. Второй раз, вместе с полтиной прямо. Третий раз, из полтиной.

Молоточек опустился. На гражданина с первого ряда налетела барышня.

Он уплатил равным образом поплелся на другую комнату нахватать приманка правосудия.

– Десять стульев изо дворца! – сказал предисловий аукционист.

– Почему с дворца? – на полутонах ахнул Полюня Матвеевич.

Остап рассердился:

– Да шагом марш ваша сестра ко черту! Слушайте равным образом безграмотный рыпайтесь!

– Десять стульев изо дворца. Ореховые. Эпохи Саша Второго. В полном порядке. Работы мебельной мастерской Гамбса. Василий, подайте безраздельно стулик перед рефлектор.

Васёна в такой мере нечутко потащил стул, зачем Полюся Матвеевич привскочил.

– Да сядьте вы, дурилка проклятый, навязался в мою голову! – зашипел Остап. – Сядьте, моя персона вы говорю!

У Ипполита Матвеевича заходила нижняя челюсть. Остап есть стойку. Глаза его посветлели.

– Десять стульев ореховых. Восемьдесят рублей.

Зал оживился. Продавалась вещь, нужная на хозяйстве. Одна вслед разный выскакивали руки. Остап был спокоен.

– Чего но ваша сестра невыгодный торгуетесь? – набросился для него Воробьянинов.

– Пошел вон, – ответил Остап, стиснув зубы.

– Сто двадцать рублей позади. Сто тридцатник пятеро дальше же. Сто сорок.

Остап как ни в чем не бывало повернулся задом ко кафедре равным образом не без; усмешкой стал принимать во внимание своих конкурентов.

Был вершина аукциона. Свободных мест поуже безвыгодный было. Как крат за спиной Остапа дама, переговорив вместе с мужем, польстилась получи стулья (Чудные полукресла! Дивная работа! Саня! Из дворца же!) да подняла руку.

– Сто сороковушка высшая оценка во пятом ряду справа, раз.

Зал потух. Слишком дорого.

– Сто сороковушка пять, два.

Остап безразлично рассматривал лепной карниз. Полюся Матвеевич сидел, потупив голову, да вздрагивал.

– Сто мешок пять, три…

Но, перед нежели угольный лакированный молоточек ударился насчёт фанерную кафедру, Остап повернулся, выбросил к верховью руку да приглушенно сказал:

– Двести!

Все головы повернулись во сторону концессионеров. Фуражки, кепки, картузы да шляпы пришли на движение. Аукционист поднял скучающее мурло да посмотрел для Остапа.

– Двести, раз, – сказал он, – двести – во четвертом ряду справа, два. Нет в большинстве случаев желающих торговаться? Двести рублей набор ореховый дворцовый изо десяти предметов. Двести рублей, три – во четвертом раду справа.

Рука из молоточком повисла по-над кафедрой.

– Мама! – сказал Полюся Матвеевич громко.

Остап, бело-розовый да спокойный, улыбался. Молоточек упал, издавая бирюзовый звук.

– Продано, – сказал аукционист. – Барышня! В четвертом раду справа.

– Ну, председатель, эффектно? – спросил Остап. – Что бы, отсюда поподробней знать, ваша сестра делали безо технического руководителя?

Ипполитка Матвеевич счастливо ухнул. К ним быстро приближалась барышня.

– Вы купили стулья?

– Мы! – воскликнул бесконечно сдерживавшийся Аполит Матвеевич. – Мы, мы. Когда их допускается короче взять?

– А от случая к случаю хотите. Хоть сейчас!

Мотив «Ходите, ваш брат хоть куда бродите» до жути запрыгал на голове Ипполита Матвеевича. Наши стулья, наши, наши, наши! Об этом кричал всё его организм. «Наши!» – кричала печень. «Наши!» – подтверждала слепая кишка.

Он беспричинно обрадовался, ась? у него на самых неожиданных местах объявились пульсы. Все сие вибрировало, раскачивалось равно трещало лещадь напором неслыханного счастья. Стал виден поезд, приближающийся ко Сен-Готарду. На открытой площадке последнего вагона стоял распрягающий коня Матвеевич Воробьянинов на белых брюках равно курил сигару. Эдельвейсы втихомолку падали держи его голову, заново украшенную блестящей алюминиевой сединой. Аполит Матвеевич катил на Эдем.

– А зачем а двести тридцать, а безвыгодный двести? – услышал Ипполитка Матвеевич.

Это говорил Остап, вертя на руках квитанцию.

– Это включается пятнадцать процентов комиссионного сбора, – ответила барышня.

– Ну, что-нибудь а делать. Берите.

Остап вытащил бумажник, отсчитал двести рублей равным образом повернулся для главному директору предприятия.

– Гоните тридцатка рублей, дражайший, ага поживее, безвыгодный видите – баба ждет. Ну?

распрягающий коня Матвеевич отнюдь не нашел ни малейшей попытки опостынуть деньги.

– Ну? Что а ваша милость для меня смотрите, наравне москаль получи вошь? Обалдели с счастья?

– У меня вышел денег, – пробормотал к концу Полюся Матвеевич.

– У кого нет? – спросил Остап жуть тихо.

– У меня.

– А двести рублей?!

– Я… м-м-м… п-потерял.

Остап посмотрел получи и распишись Воробьянинова, бегло оценил покоробленность его лица, валюта щек равным образом раздувшиеся мешки подо глазами.

– Дайте деньги! – прошептал возлюбленный не без; ненавистью. – Старая сволочь.

– Так ваша сестра будете платить? – спросила барышня.

– Одну минуточку, – сказал Остап, обольстительно улыбаясь, – напитки заминка.

Тут очнувшийся Полюся Матвеевич,[288] разбрызгивая слюну, ворвался во разговор.

– Позвольте! – завопил он. – Почему комиссионный сбор? Мы ничто безвыгодный знаем что касается таком сборе! Надо предупреждать. Я отказываюсь поквитаться сии число рублей!

– Хорошо, – сказала женщина кротко, – ваш покорный слуга без дальних разговоров безвыездно устрою.

Взяв квитанцию, возлюбленная унеслась для аукционисту равным образом сказала ему порядком слов. Аукционист немедленно а поднялся. Борода его сверкала лещадь светом сильных электрических ламп.

– По правилам аукционного торга, – серебристо заявил он, – лицо, отказывающееся выплатить полную сумму после коррумпированный им предмет, надлежит бросить зал! Торг получай стулья отменяется.

Изумленные братва сидели недвижимо.

– Папрашу вас! – сказал аукционист.

Эффект был велик. В публике злобно смеялись. Остап все никак не вставал. Таких ударов некто безвыгодный испытывал давно.

– Па-апра-ашу вас!

Аукционист пел голосом, малограмотный допускающим возражения.

Смех на зале усилился.

И они ушли. Мало кто именно уходил с аукционного зала из таким горьким чувством. Первым шел Воробьянинов. Согнув прямые костистые плечи, на укоротившемся пиджачке равным образом глупых баронских сапогах, возлюбленный шел, что журавль, чувствуя после лицом ласковый доброжелательный суждение великого комбинатора.

Концессионеры остановились во комнате, соседней от аукционным залом. Теперь они могли впялиться бери базар всего помощью стеклянную дверь. Путь здесь был уж прегражден. Остап дружественно молчал.

– Возмутительные порядки, – робко забормотал распрягающий коня Матвеевич, – форменное безобразие! В милицию получи и распишись них нужно жаловаться.

Остап молчал.

– Нет, действительно, сие ч-черт знает сколько такое! – продолжал раззадориваться Воробьянинов. – Дерут со трудящихся втридорога. Ей-Богу!.. За какие-то подержанные чирик стульев двести число рублей. С ума сойти…

– Да, – равнодушно сказал Остап.

– Правда? – переспросил Воробьянинов. – С ума сойти можно!..

– Можно.

Остап подошел ко Воробьянинову по-деловому и, оглянувшись сообразно сторонам, дал предводителю короткий, богатырский равным образом малый в целях постороннего бельма заушина во бок.

– Вот тебе милиция! Вот тебе недоступность стульев для того трудящихся всех стран! Вот тебе ночные прогулки до девочкам! Вот тебе белизна на бороду! Вот тебе лукавый во ребро!

Полюня Матвеевич вслед за по сию пору эпоха экзекуции неграмотный издал ни звука.

Со стороны могло показаться, сколько тактичный выходец разговаривает со отцом, только лишь зачинатель чрезвычайно с задором трясет головой.

– Ну, ныне сделай так вон!

Остап повернулся задом для директору предприятия равно стал вкруг себя взирать очами во аукционный зал. Через повремени спирт повернулся. Ипполитка Матвеевич весь покамест стоял позади, сложив обрезки соответственно швам.

– Ах, вас снова здесь, ретивое общества? Пошел! Ну?

– Това-арищ Бендер, – взмолился Воробьянинов. – Това-арищ Бендер!

– Иди! Иди! И ко Иванопуло отнюдь не приходи! Выгоню!

– Това-арищ Бендер!

Остап более безграмотный оборачивался. В зале сотворилось нечто, в такой мере усильно заинтересовавшее Бендера, ась? возлюбленный приотворил янус равным образом стал прислушиваться.

– Все пропало! – пробормотал он.

– Что пропало? – снизу вверх спросил Воробьянинов.

– Стулья по одному продают, смотри что. Может быть, желаете приобрести? Пожалуйста. Я вам безграмотный держу. Только сомневаюсь, дай тебе вы пустили. Да равным образом денег у вас, кажется, далеко не густо.

В сие миг во аукционном зале происходило следующее: аукционист, почувствовавший, что-нибудь подмолотить изо публики двести рублей одновременно безграмотный удастся (слишком крупная сложность пользу кого мелюзги, оставшейся во зале), решил срубить капусты сии двести рублей сообразно кускам. Стулья вновь поступили во торг, только сейчас соответственно частям.

– Четыре стула изо дворца. Ореховые. Мягкие. Работы Гамбса. Тридцать рублей. Кто больше?

К Остапу амором вернулись все его радикальность равно хладнокровие.

– Ну, вы, женственный любимец, стойте после этого равно никуда безвыгодный выходите. Я путем пятью минут приду. А вас туточки смотрите, который равно что. Чтоб ни одиночный мебель безграмотный ушел.

В голове Бендера созрел план, уникально статочный подле таких тяжелых условиях, во которых они очутились.

Он выбежал нате Петровку да направился для ближайшему асфальтовому чану. Еще саженей из-за десяток спирт увидел молодого человека, расставлявшего треногу фотографического аппарата. В котле сидели беспризорные. Как всего-навсего они увидели, что-нибудь их тесную группу собираются сфотографировать, они стали защищаться. В фотохроникера полетели куски смолы. Он отскочил, волоком после на вывеску похожую в стол треногу вместе с клап-камерой[289]. Переправившись сверху непохожий тротуар, папарацци есть попытку скинуть беспризорных издалека. Тогда юные оборвыши покинули котел равным образом набросились в врага. Испуганный после целость своего аппарата, папарацци спасся Петровскими линиями.

Из гущи собравшейся толпы нерасторопно вышел фотокорреспондент конкурирующего журнала. Беспризорные смотрели получи и распишись него без всякой приязни, же простонародье волновала фотографа, как бы тореадора волнуют мировоззрение красавиц. К тому но некто был лёгкий психолог. Он подошел ко детям, дал получай всю компанию полтинник, равно ранее от побудь на месте беспризорные чинно сидели во котле, а фотохудожник общелкивал их со всех сторон.

– Мерси, – сказал симпатия по мнению привычке, – готово.

Его проводил хвалебный саркастический расходившейся публики.

Тогда на практичный болтание от беспризорными вступил Остап.

Он, что равным образом обещал, вернулся для Ипполиту Матвеевичу посредством высшая оценка минут. Беспризорные стояли настороже у входа во аукцион.

– Продают, продают, – зашептал Полюня Матвеевич, – хорошо равно двушник еще продали.

– Это вас удружили, – сказал Остап, – радуйтесь. В руках по сию пору было, понимаете, во руках. Можете ваша сестра сие понять?

В зале раздавался надоедливый голос, дарованный природой одним всего лишь аукционистам, распорядитель да стекольщикам.

– С полтиной, налево. Три. Еще сам стулик изо дворца. Ореховый. В полной исправности… С полтиной – прямо. Раз – со полтиной прямо.

Три стула были проданы поодиночке. Аукционист объявил для продаже окончательный стул. Злость душила Остапа. Он опять набросился получай Воробьянинова. Оскорбительные критика его были полны горечи. Кто знает, до самого а дошел бы Остап на своих сатирических упражнениях, буде б его неграмотный прервал бурно подбревший дядя во костюме лодзинских коричневатых цветов.[290] Он размахивал пухлыми руками, наклонялся, прыгал да отскакивал, точно бы играл на теннис.

– А скажите, – быстро спросил некто Остапа, – тогда во самом деле аукцион? Да? Аукцион? И после этого на самом деле продаются вещи? Замечательно!

Незнакомец отпрыгнул, равным образом харя его озарилось множеством улыбок.

– Вот тогда воистину продают вещи? И во самом деле допускается задешево купить? Высокий класс! Очень, очень! Ах!..

Незнакомец, виляя толстенькими бедрами, пронесся во палата мимо ошеломленных концессионеров равно круглым счетом борзо купил новый стул, ась? Воробьянинов лишь крякнул. Незнакомец вместе с квитанцией во руках подбежал для прилавку выдачи.

– А скажите, кресло дозволено теперь взять? Замечательно!.. Ах!.. Ах!..

Беспрерывно блея равным образом однако миг находясь во движении, некто погрузил испражнения получай извозчика равным образом укатил. По его следам бежал беспризорный.

Мало-помалу разошлись равным образом разъехались постоянно новые собственники стульев. За ними мчались несовершеннолетние агенты Остапа. Ушел равно симпатия сам. распрягающий коня Матвеевич нерешительно следовал позади. Сегодняшний день-деньской казался ему сном. Все содеялось бурно да совершенно малограмотный так, что ожидалось.

На Сивцевом Вражке рояли, мандолины да гармоники праздновали весну. Окна были распахнуты. Цветники на глиняных горшочках заполняли подоконники. Толстый индивидуальность со раскрытой волосатой грудью во подтяжках стоял у окна равно с жаром пел. Вдоль стены медленным темпом пробирался кот. В продуктовых палатках пылали керосиновые лампы.

У розового домика прогуливался Коля. Увидев Остапа, шедшего впереди, симпатия галантерейно из ним раскланялся равно подошел ко Воробьянинову. Аполит Матвеевич искренно его приветствовал. Коля, однако, безвыгодный стал тратить времени.

– Добрый вечер, – не зная страха сказал возлюбленный и, малограмотный на силах сдержаться, ударил Ипполита Матвеевича во ухо.

Одновременно от сим Коля произнес конец пошлую, объединение мнению наблюдавшего вслед этой сценой Остапа, фразу:

– Так бросьте со всеми, – сказал Коля детским голоском, – кто именно покусится…

На аюшки? не кто иной покусится, Коля далеко не договорил. Он поднялся в носках и, закрыв глаза, хлопнул Воробьянинова в области щеке.

Полюся Матвеевич приподнял локоть, же безграмотный посмел инда пикнуть.

– Правильно, – приговаривал Остап, – а ныне объединение шее да двуха раза. Так. Ничего безвыгодный поделаешь. Иногда яйцам доводится вдалбливать зарвавшуюся курицу… Еще разок… Так. Не стесняйтесь. По голове в большинстве случаев невыгодный бейте. Это его самое слабое место.

Если бы старгородские заговорщики видели гиганта мысли равно отца русской демократии во эту критическую с целью него минуту, то, надлежит думать, сокровенный соединение «Меча да орала» прекратил бы свое существование.

– Ну, кажется, хватит, – сказал Коля, пряча руку на карман.

– Еще одиночный разик, – умолял Остап.

– Ну его ко черту. Будет испытывать иной раз!

Коля ушел. Остап поднялся ко Иванопуло равно посмотрел вниз. Ипполитка Матвеевич стоял наискось ото дома, прислонясь для чугунной посольской ограде.

– Гражданин Михельсон! – крикнул Остап. – Конрад Карлович! Войдите на помещение! Я разрешаю!

В комнату Ипполитка Матвеевич вошел еще крохотку оживший.

– Неслыханная наглость! – сказал симпатия гневно. – Я медленно сдержал себя!

– Ай-яй-яй, – посочувствовал Остап, – какая об эту пору подрастающее племя пошла. Ужасная молодежь! Преследует чужих жен! Растрачивает чужие деньги… Полная упадочность! – И, вспомнив блеющего незнакомца, спросил: – А скажите, в некоторых случаях бьют объединение голове, на самом деле больно?

– Я его вызову сверху дуэль.

– Чудно! Могу вы порекомендовать мой хорошего знакомого. Знает дуэльный рукопись на память равным образом обладает двумя вениками, весь пригодными на борьбы безвыгодный для жизнь, а получи смерть. В секунданты позволено одолжить Иванопуло равно соседа справа. Он ставшийся честной подданный города Кологрива[291] равно до самого этих пор кичится сим титулом. А так допускается пристроить состязание сверху мясорубках – сие элегантнее. Каждое рана без сомнения смертельно. Пораженный конкурент механично превращается во котлету. Вас сие устраивает, предводитель?

В сие срок не без; улицы донесся свист, равно Остап отправился стяжать агентурные познания ото беспризорных.

Беспризорные пятерка справились от возложенным получи и распишись них поручением. Четыре стула попали во искусство театра Колумба. Беспризорный до малейших подробностей рассказал, на правах сии стулья везли получай тачке, в качестве кого их выгрузили равным образом втащили на амбар при помощи актерский ход. Местоположение театра Остапу было недурно известно.

Два стула увезла нате извозчике, в качестве кого сказал остальной ювенильный следопыт, «шикарная чмара». Мальчишка, что видно, большими способностями безвыгодный отличался. Переулок, во тот или иной привезли стулья – Варсонофьевский, – возлюбленный знал, помнил даже, ась? стриптиз квартиры семнадцатый, однако боец под своей смоковницей никоим образом никак не был в силах вспомнить.

– Очень смертельно бежал, – сказал беспризорный, – изо головы выскочило.

– Не получишь денег, – заявил наниматель.

– Дя-адя!.. Да ваш покорный слуга тебе покажу.

– Хорошо. Оставайся. Пойдем вместе.

Блеющий подданный жил, оказывается, держи Садовой-Спасской. Точный домицилий его Остап записал на блокнот.

Восьмой стулья поехал на Дом Народов. Мальчишка, преследовавший данный стул, оказался пронырой.

Преодолев заграждения во виде комендатуры да многочисленных курьеров, возлюбленный проник во Дом да убедился, аюшки? стульчак был куплен завхозом редакции «Станка».

Двух мальчишек до этих пор далеко не было. Они прибежали почти не одновременно, запыхавшиеся да утомленные.

– Казарменный переулок, у Чистых прудов.

– Номер?

– Девять. И хоромы девять. Там татары неподалёку живут. Во дворе. Я ему равным образом мебель донес. Пешком шли.

Последний бирюч принес печальные вести. Сперва однако было хорошо, так следом однако следовательно плохо. Покупатель вошел со стулом на рыночный придворный Октябрьского вокзала, равно влезть вслед ним было хоть твоя милость зачем хочешь нельзя – у ворот стояли стрелки ОВО НКПС.[292]

– Наверно, уехал, – закончил бездомный личный доклад.

Это жуть встревожило Остапа. Наградив беспризорных на широкую руку – рублишко в гонца, никак не считая вестника вместе с Варсонофьевского переулка, забывшего комната в домашних условиях (ему было велено возникнуть держи второй праздник пораньше), – промышленный заправила вернулся на флэт и, никак не отвечая получи и распишись допрашивание осрамившегося председателя правления, принялся комбинировать.

Ничего сызнова неграмотный потеряно. Адреса есть, а с целью того, ради приобрести стулья, существует счета старых испытанных приемов: 0) простое знакомство, 0) любовная интрига, 0) опытность со взломом, 0) обмен, 0) денюжка да 0) деньги.[293] Последнее – самое верное. Но денег мало. Остап насмешливо посмотрел получи и распишись Ипполита Матвеевича. К великому комбинатору вернулись обычная непосредственность мысли да душевное равновесие. Деньги, конечно, позволительно хорэ достать. В запасе уже имелись пейзаж «Большевики пишут весточка Чемберлену», чайное ситечко равным образом полная допустимость продлевать карьеру многоженца.

Беспокоил всего только десятый стул. След, конечно, был, хотя какой-никакой след! – неотчетливый равным образом туманный.

– Ну зачем ж! – сказал Остап громко. – На такие преимущество изобличать можно. Играю девять сравнительно со чем одного. Заседание продолжается! Слышите? Вы! Присяжный заседатель!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Глава XXIV

Людоедка Эллочка

Словарь Вильяма Шекспира, за подсчету исследователей, составляет 02.000 слов.[294] Словарь негра изо людоедского племени «Мумбо-Юмбо»[295] составляет 000 слов.

Эллочка Щукина усилий равным образом гладко обходилась тридцатью.

Вот слова, болтовня да междометия, строго выбранные ею с лишь великого, многословного равным образом могучего русского языка:[296]

0. Хамите.

0. Хо-хо! (Выражает, на зависимости через обстоятельств, иронию, удивление, восторг, ненависть, радость, игнорирование да удовлетворенность.)

0. Знаменито.

0. Мрачный. (По отношению ко всему. Например: «мрачный Петя пришел», «мрачная погода», «мрачный случай», «мрачный кот» равным образом т. д.)

0. Мрак.

0. Жуть. (Жуткий. Например, присутствие встрече со доброй знакомой: «жуткая встреча».)

0. Парниша. (По отношению ко по всем статьям знакомым мужчинам, на нестандартный опасение и риск с возраста равно общественного положения.)

0. Не учите меня жить.

0. Как ребенка. («Я его бью, по образу ребенка» – рядом игре во карты. «Я его срезала, как бы ребенка» – наравне видно, на разговоре вместе с ответственным съемщиком.)

00. Кр-р-расота!

01. Толстый равно красивый. (Употребляется наравне атрибут неодушевленных да одушевленных предметов.)

02. Поедем держи извозчике. (Говорится мужу.)

03. Поедем на таксо. (Знакомым мужеского пола.[297])

04. У вы весь спинка пшеничная водка (шутка).

05. Подумаешь!

06. Уля. (Ласкательное развязка имен. Например: Мишуля, Зинуля.)

07. Ого! (Ирония, удивление, восторг, ненависть, радость, игнорирование равно удовлетворенность.)

Оставшиеся во архи незначительном количестве трепотня служили передаточным звеном среди Эллочкой равным образом приказчиками универсальных магазинов.

Если узреть фотографии Эллочки Щукиной, висящие по-над постелью ее мужа – инженера Эрнеста Павловича Щукина (одна – анфас, другая во профиль), – так легко запоминать гусь приятной высоты равным образом выпуклости, взрослые влажные глаза, любезный во Московской губернии носик вместе с легкой курносостью равно подбородок со маленьким, нарисованным тушью, пятнышком.

Рост Эллочки льстил мужчинам. Она была маленькая, равным образом пусть даже самые плюгавые мужской элемент неподалёку со нею выглядели большими равно могучими мужами.

Что но касается особых примет, в таком случае их безграмотный было. Эллочка равно неграмотный нуждалась на них. Она была красива.

Двести рублей, которые ежемесячно получал ее половина получи заводе «Электролюстра»,[298] с целью Эллочки были оскорблением. Они хоть твоя милость что-нибудь хочешь малограмотный могли помочь пирушка грандиозной борьбе, которую Эллочка вела сейчас фошка года, со тех пор по образу заняла общественное месторасположение домашней хозяйки – Щукинши, жены Щукина. Борьба велась не без; полным напряжением сил. Она поглощала до этого времени ресурсы. строгий Павлович брал держи изба вечернюю работу, отказался с прислуги, разводил примус, выносил часовой порядка равным образом инда жарил котлеты.

Но однако было бесплодно. Опасный недруг разрушал причиндалы не без; каждым годом весь больше. Как сделано говорилось, Эллочка фошка лета тому отступать заметила, зачем у нее снедать ривалька следовать океаном. Несчастье посетило Эллочку на оный оживленный вечер, рано или поздно Эллочка примеряла весть миленькую крепдешиновую кофточку. В этом наряде симпатия казалась почти не богиней.

– Хо-хо, – воскликнула она, сведя для этому людоедскому крику невероятно сложные чувства, захватившие ее существо. Упрощенно чувства сии допускается было бы сформулировать на таковский фразе: «Увидев меня такой, сильный пол взволнуются. Они задрожат. Они пойдут после мной держи обрез света, спотыкаясь ото любви. Но ваш покорный слуга буду холодна. Разве они стоят меня? Я – самая красивая. Такой элегантной кофточки в отлучке ни у кого бери земном шаре».

Но слов было общем тридцать, равным образом Эллочка выбрала с них особенно выразительное – «хо-хо».

В ёбаный славный миг ко ней пришла Фима Собак. Она принесла со лицом морозное веяние января равным образом фрэнчовый дневной журнал мод. На первой его странице Эллочка остановилась. Сверкающая мурло изображала дочурка американского миллиардера Вандербильда[299] во вечернем платье. Там были мягкая рухлядь равным образом перья, шелк равно жемчуг, посильность покроя необыкновенная[300] да умопомрачительная прическа.

Это решило все.

– Ого! – сказала Эллочка самой себе.

Это значило: «Или я, не ведь — не то она».

Утро другого дня застало Эллочку на парикмахерской. Здесь Эллочка потеряла прекрасную черную косу равно перекрасила кудряшки во красно-желтый цвет. Затем посчастливилось повыситься единаче получи и распишись одну ступеньку пирушка лестницы, которая приближала Эллочку ко сияющему раю, идеже прогуливаются дочки миллиардеров, далеко не годящиеся домашней хозяйке Щукиной аж на подметки: в соответствии с рабкредиту[301] была куплена собачья шкура, изображавшая выхухоль. Она была употреблена в отделку вечернего туалета. Мистер Щукин, давным-давно лелеявший мечту в рассуждении покупке новой чертежной доски, порядочно приуныл. Платье, отороченное собакой, нанесло заносчивой Вандербильдихе стержневой хлесткий удар. Потом гордой американке были нанесены три удара подряд. Эллочка приобрела у домашнего скорняка Фимочки Собак шиншилловый накидка (русский заяц, удушенный на Тульской губернии), завела себя голубиную шляпу с аргентинского фетра да перешила свежеиспеченный смокинг мужа во наворотный женственный жилет. Миллиардерша покачнулась, только ее, что видно, спаситель дружественный papa – Вандербильд. Очередной комната журнала мод заключал на себя портреты проклятой соперницы на четырех видах: 0) на черно-бурых лисах, 0) со бриллиантовой звездой сверху лбу, 0) во авиационном костюме – высокие лаковые сапожки, тончайшая зеленая косуха испанской кожи равным образом перчатки, раструбы которых были инкрустированы изумрудами средней величины, равно 0) на бальном туалете – каскады драгоценностей равно чуток шелку.

Эллочка произвела мобилизацию. Papa-Щукин взял ссуду во кассе взаимопомощи. Больше тридцати рублей ему далеко не дали. Новое мощное стремление на корне подрезало хозяйство. Приходилось сражаться изумительный всех областях жизни. Недавно были получены фотографии девушка во ее новом замке изумительный Флориде. Пришлось равно Эллочке заполучить новой мебелью. Эллочка купила в аукционе двоечка мягких стула. (Удачная покупка! Никак невозможно было пропустить!) Не спросясь мужа, Эллочка взяла денюжка с обеденных сумм. До пятнадцатого оставалось десяток дней да четверка рубля.

Эллочка вместе с шиком провезла стулья в соответствии с Варсонофьевскому переулку. Мужа на родине отнюдь не было. Впрочем, некто бегло явился, волоча от лицом портфель-сундук.

– Мрачный супружник пришел, – резко сказала Эллочка.

Все пустозвонство произносились ею удобоваримо равно выскакивали бойко, во вкусе горошины.

– Здравствуй, Еленочка, а сие что-нибудь такое? Откуда стулья?

– Хо-хо!

– Нет, во самом деле?

– Кр-расота!

– Да. Стулья хорошие.

– Зна-ме-ни-тые!

– Подарил кто-нибудь?

– Ого!

– Как?! Неужели твоя милость купила? На какие но средства? Неужели для хозяйственные? Ведь мы тебе тысячу единожды говорил…

– Эрнестуля! Хамишь!

– Ну, на правах а эдак позволительно делать?! Ведь нам но поглощать нет смысла будет!

– Подумаешь!..

– Но тогда сие возмутительно! Ты живешь никак не сообразно средствам!

– Шутите!

– Да, да. Вы живете безвыгодный соответственно средствам…

– Не учите меня жить!

– Нет, дайте поговорим серьезно. Я получаю двести рублей…

– Мрак!

– Взяток неграмотный беру… Денег малограмотный краду равным образом имитировать их неграмотный умею…

– Жуть!..

строгий Павлович замолчал.

– Вот что, – сказал возлюбленный наконец, – где-то жительствовать нельзя.

– Хо-хо, – возразила Эллочка, садясь возьми небывалый стул.

– Нам следует разойтись.

– Подумаешь!

– Мы невыгодный сходимся характерами. Я…

– Ты гладкий равным образом живописный парниша.

– Сколько в один из дней пишущий эти строки просил никак не прозывать меня парнишей!

– Шутите!

– И откудова у тебя нынешний кретинский жаргон?!

– Не учите меня жить!

– О черт! – крикнул инженер.

– Хамите, Эрнестуля.

– Давай разойдемся мирно.

– Ого!

– Ты ми ничто невыгодный докажешь! Этот спор…

– Я побью тебя, как бы ребенка…

– Нет, сие всецело невыносимо. Твои аргументы невыгодный могут меня сдержать ото того шага, какой-никакой автор вынужден сделать. Я неотложно а иду после ломовиком.

– Шутите.

– Мебель наш брат делим поровну.

– Жуть!

– Ты будешь доставать сто рублей во месяц. Даже сто двадцать. Комната останется у тебя. Живи, в духе тебе хочется, а моя персона приблизительно безграмотный могу…

– Знаменито, – сказала Эллочка презрительно.

– А автор перееду ко Ивану Алексеевичу.

– Ого!

– Он уехал для дачу да оставил ми нате летига всю свою квартиру. Ключ у меня… Только мебели нет.

– Кр-расота!

строгий Павлович чрез пятерка минут вернулся со дворником.

– Ну, туалет аз многогрешный безвыгодный возьму, симпатия тебе нужнее, а смотри написанный стол, олигодон всех благ где-то добра… И единовластно таковой стуло возьмите, дворник. Я возьму единолично с сих двух стульев. Я думаю, сколько имею держи сие право?..

серьёзный Павлович связал близкие барахло на крупный узел, завернул пимы на газету равным образом повернулся ко дверям.

– У тебя все спинушка белая, – сказала Эллочка граммофонным голосом.

– До свиданья, Елена.

Он ждал, аюшки? супруга примерно на этом случае воздержится через обычных металлических словечек. Эллочка в свою очередь почувствовала всю преимущество минуты. Она напряглась равно стала разыскивать подходящие про разлуки слова. Они амором нашлись.

– Поедешь на таксо? Кр-расота.

Инженер лавиной скатился в области лестнице.

Вечер Эллочка провела вместе с Фимой Собак. Они обсуждали необычайно важное событие, грозившее перекувырнуть мировую экономику.

– Кажется, будут трепать длинное равным образом широкое, – говорила Фима, по-куриному окуная голову на плечи.

– Мрак!

И Эллочка из уважением посмотрела возьми Фиму Собак. Мадмуазель Собак слыла культурной девушкой – во ее словаре было близ ста восьмидесяти слов. При этом ей было не секрет одно такое слово, которое Эллочке инда отнюдь не могло присниться. Это было богатое ответ – гомосексуализм.[302] Фима Собак, несомненно, была культурной девушкой.

Оживленная щебетание затянулась за тридевять земель вслед полночь.

В червон часов утра огромный махинатор вошел на Варсонофьевский переулок. Впереди бежал давнишний бездомный мальчик. Мальчик указал дом.

– Не врешь?

– Что вы, дядя… Вот сюда, во парадное.

Бендер выдал мальчику без обмана подзаработанный рубль.

– Прибавить надо, – сказал мальчуган по-извозчичьи.

– От мертвого осла уши. Получишь у Пушкина. До свиданья, дефективный.[303]

Остап постучал на дверь, абсолютно отнюдь не думая касательно том, почти каким предлогом спирт войдет. Для разговоров не без; дамочками некто предпочитал вдохновение.

– Ого? – спросили за двери.

– По делу, – ответил Остап.

Дверь открылась. Остап прошел во комнату, которая могла существовать обставлена лишь только существом от воображением дятла. На стенах висели кинооткрыточки, куколки да тамбовские гобелены. На этом пестром фоне, через которого рябило во глазах, хоть в гроб ложись было запоминать маленькую хозяйку комнаты. На ней был халатик, переработанный изо толстовки Эрнеста Павловича равным образом обшитый загадочным мехом.

Остап враз понял, на правах управлять себя на светском обществе. Он закрыл лупилки да ес этап назад.

– Прекрасный мех! – воскликнул он.

– Шутите! – сказала Эллочка нежно. – Это мексиканский тушкан.

– Быть сего никак не может. Вас обманули. Вам дали неизмеримо отборный мех. Это шанхайские барсы.[304] Ну да! Барсы! Я узнаю их согласно оттенку. Видите, наравне суслик играет бери солнце!.. Изумруд! Изумруд!

Эллочка хозяйка красила мексиканского тушкана зеленой акварелью равно благодаря этому вознесение утреннего посетителя была ей особенно приятна.

Не давая хозяйке опомниться, грандиозный ловкач вывалил все, что такое? слышал когда-нибудь по отношению мехах. После сего заговорили по отношению шелке, да Остап обещал пожертвовать очаровательной хозяйке серия сот шелковых коконов, привезенных ему председателем ЦИК Узбекистана.

– Вы парниша аюшки? надо, – заметила Эллочка во результате первых минут знакомства.

– Вас, конечно, удивит начальный посещение незнакомого мужчины.

– Хо-хо.

– Но пишущий эти строки для вас в области одному деликатному делу.

– Шутите.

– Вы за день до были получай аукционе равным образом произвели получи и распишись меня необыкновенное впечатление.

– Хамите!

– Помилуйте! Хамить такого склада очаровательной женщине бесчеловечно.

– Жуть!

Беседа продолжалась в будущем на таком же, дающем на некоторых случаях чудесные плоды, направлении. Но комплименты Остапа в один из дней ото разу становились постоянно водянистее равным образом короче. Он заметил, который второго стула во комнате далеко не было. Пришлось зондировать печать исчезнувшего стула. Перемежая домашние допрашивание цветистой восточной лестью, Остап узнал что касается событиях прошедшего вечера на Эллочкиной жизни.

«Новое дело, – подумал он, – стулья расползаются, вроде тараканы».

– Милая девушка, – случайно сказал Остап, – продайте ми оный стул. Он ми бог нравится. Только вас не без; вашим женским бессознательно могли облюбовать такую художественную вещь. Продайте, девочка, пишущий эти строки вы дам семь рублей.

– Хамите, парниша, – злокозненно сказала Эллочка.

– Хо-хо, – втолковывал Остап.

«С ней нужно воздействовать для обмен», – решил он.

– Вы знаете, безотлагательно на Европе равным образом во лучших домах Филадельфии возобновили старинную моду – разливать вероятно вследствие ситечко. Необычайно драматично равным образом адски элегантно.

Эллочка насторожилась.

– У меня что единожды осведомленный осторожный приехал изо Вены равным образом привез во подарок. Забавная вещь.

– Должно быть, знаменито, – заинтересовалась Эллочка.

– Ого! Хо-хо! Давайте обменяемся. Вы ми стул, а ваш покорнейший слуга вас ситечко. Хотите?

И Остап вынул с кармана маленькое позолоченное ситечко.

Солнце каталось во ситечке, по образу яйцо. По потолку сигали зайчики. Неожиданно осветился двусмысленный ракурс комнаты. На Эллочку материал произвела такое а неотразимое впечатление, какое производит бабушка отмель из-под консервов в людоеда Мумбо-Юмбо. В таких случаях человеконенавистник кричит полным голосом, Эллочка но бесшумно застонала:

– Хо-хо!

Не дав ей опомниться, Остап положил ситечко сверху стол, взял стулья и, узнав у очаровательной нежный пол местоположение мужа, галантно раскланялся.

Глава XXV

Авессалом Владимирович Изнуренков

Для концессионеров началась страдная пора. Остап утверждал, аюшки? стулья нужно ковать, все еще они горячи. Ипполитка Матвеевич был амнистирован, ежели и миг ото времени Остап допрашивал его:

– И какого штрих автор этих строк вместе с вами связался? Зачем ваша сестра мне, строго говоря говоря? Поехали бы себя домой, во загс. Там вам покойники ждут, новорожденные. Не мучьте младенцев. Поезжайте.

Но во душе безмерный прохиндей привязался для одичавшему предводителю. «Без него малограмотный эдак комически жить», – думал Остап. И некто смешливо поглядывал нате Воробьянинова, у которого сверху голове уж пророс седоволосый газончик.

В плане работ инициативе Ипполита Матвеевича было отведено порядочное место. Как всего глухой являвший изо себя студиозус Иванопуло уходил, Бендер вдалбливал компаньону кратчайшие пути для отысканию сокровищ.

Действовать смело. Никого никак не расспрашивать. Побольше цинизма. Людям сие нравится. Через третьих лиц ни ложки малограмотный предпринимать. Дураков значительнее нет. Никто в целях вы никак не достанет драть бриллианты с чужого кармана. Но да вне уголовщины. Кодекс пишущий сии строки должны чтить.[305]

И тем отнюдь не не в такого типа степени искание шли минуя особенного блеска. Мешали Уголовный упк равным образом огромное наличность буржуазных предрассудков, сохранившихся у обитателей столицы. Они, например, стерпеть отнюдь не могли ночных визитов при помощи форточку. Приходилось заниматься всего только легально.

В комнате студента Иванопуло во дата посещения Остапом Эллочки Щукиной появилась мебель. Это был стул, разбитый для чайное ситечко, – беспристрастный до счету дуван экспедиции. Давно сделано выздороветь ведь время, в некоторых случаях добрая воля вслед бриллиантами вызывала на компаньонах мощные эмоции, когда-никогда они рвали стулья когтями равным образом грызли их пружины.

– Даже когда на стульях нисколько нет, – говорил Остап, – считайте, почто пишущий сии строки заработали чирик тысяч сообразно крайней мере. Каждый взломанный стульчик прибавляет нам шансы. Что изо того, аюшки? на дамочкином стуле ни плошки нет? Из-за сего малограмотный требуется его ломать. Пусть Иванопуло помеблируется. Нам а приятнее.

В оный а праздник концессионеры выпорхнули с розового домика равно разошлись на небо и земля стороны. Ипполиту Матвеевичу был поручен бекающий чухан от Садово-Спасской, судьба 05 рублей возьми расходы, велено во пивные отнюдь не захаживать да не принимая во внимание стула никак не возвращаться. На себя безмерный прохиндей взял Эллочкиного мужа.

Поля Матвеевич пересек град сверху автобусе № 6. Трясясь получай кожаной скамеечке равным образом взлетая около самый лаковый верх кареты, возлюбленный думал что касается том, что распознать фамилию блеющего гражданина, лещадь каким предлогом ко нему войти, в чем дело? произнести первой фразой да наравне начать ко самой сути.

Высадившись у Красных Ворот, возлюбленный эврика в области записанному Остапом адресу требующийся жильё да принялся гулять кругом истинно около. Войти симпатия неграмотный решался. Это была старая, грязная московская гостиница, превращенная во жилтоварищество, укомплектованное, клеймящий в области обшарпанному фасаду, злостными неплательщиками. Аполит Матвеевич целую вечность стоял наперерез кому/чему подъезда, подходил для нему, затвердил на память рукописное воззвание из угрозами по части адресу злостных неплательщиков и, околесица невыгодный надумав, поднялся держи следующий этаж. В предбанник выходили отдельные комнаты. Медленно, ровно бы дьявол подходил для классной доске, дабы капнуть безграмотный выученную им теорему, Поля Матвеевич приблизился для комнате № 41. На дверях висела нате одной кнопке, головой вниз, визитная формуляр цвета заношенного крахмального воротничка:

«Авессалом Владимирович Изнуренков».

В полном затмении Полюня Матвеевич забыл стукнуть равно открыл дверь, которая оказалась незапертой, есть три шага лунатика равно очутился в середине комнаты.

– Простите, – сказал возлюбленный придушенным голосом, – могу пишущий эти строки видать товарища Изнуренкова?

Авессалом Владимирович безвыгодный отвечал. Воробьянинов поднял голову да всего лишь сейчас увидел, зачем во комнате ни души нет.

По внешнему виду комнаты ни за что грешно было найти наклонности ее хозяина. Ясно было просто-напросто то, что-то дьявол холост да прислуги у него нет. На подоконнике лежала папильотки со колбасными шкурками. Тахта у стены была завалена газетами. На маленькой полочке стояло мало-мальски пыльных книг. Со стен глядели цветные фотографии котов, котиков равно кошечек. Посредине комнаты, рядом от грязными, повалившимися держи борт ботинками, стоял ореховый стул. На всех предметах меблировки, во книга числе равным образом стуле с старгородского особняка, болтались малиновые сургучные печати. Но Аполит Матвеевич малограмотный обратил получи сие внимания. Он приёмом а забыл об уголовном кодексе, насчёт наставлениях Остапа равным образом подскочил для стулу.

В сие момент газеты получи тахте зашевелились. распрягающий коня Матвеевич испугался. Газеты поползли да свалились от тахты. Из-под них вышел ровный котик. Он без выражения посмотрел получи и распишись Ипполита Матвеевича да стал умываться, захватывая лапкой ухо, щечку равно ус.

– Фу, – сказал Полюня Матвеевич.

И потащил стульчак для двери. Дверь раскрылась сама. На пороге появился домохозяин комнаты – бекающий незнакомец. Он был во пальто, из-под которого виднелись лиловые кальсоны. В руке спирт держал брюки.

Об Авессаломе Владимировиче Изнуренкове дозволено было сказать, который другого такого человека в отлучке закачаешься всей республике. Республика ценила его согласно заслугам. Он приносил ей большую пользу. И вслед за во всем тем спирт оставался неизвестным, и так на своем искусстве возлюбленный был таким а мастером, равно как Шаляпин – на пении, Горький – во литературе, Капабланка – во шахматах,[306] Мельников – на беге в коньках[307] равным образом самый носатый, самый фисташково-коричневый ассириец, занимающий лучшее поле держи углу Тверской да Камергерского, – на чистке джимы желтым кремом.

Шаляпин пел. Горький писал большущий роман.[308] Капабланка готовился для матчу из Алехиным.[309] Мельников рвал рекорды. Ассириец доводил штиблеты граждан вплоть до солнечного блеска. Авессалом Изнуренков – острил.

Он отродясь неграмотный острил бесцельно, за красного словца. Он острил до заданиям юмористических журналов. На своих плечах симпатия выносил ответственнейшие кампании. Он снабжал темами с целью рисунков равно фельетонов относительная московских сатирических журналов.

Великие люд острят банан раза на жизни. Эти остроты увеличивают их славу да попадают во историю. Изнуренков выпускал неграмотный больше шестидесяти первоклассных острот на месяц, которые со улыбкой повторялись всеми, да по сию пору но оставался во неизвестности. Если остротой Изнуренкова подписывался рисунок, в таком случае известность доставалась художнику. Имя художника помещали надо рисунком. Имени Изнуренкова никак не было.

– Это ужасно! – кричал он. – Невозможно подписаться. Под нежели пишущий эти строки подпишусь? Под двумя строчками?

И возлюбленный продолжал со жаром воевать не без; врагами общества: плохими кооператорами, растратчиками, Чемберленом да бюрократами. Он уязвлял своими остротами подхалимов, управдомов, частников, завов, хулиганов, граждан, неграмотный желавших убавлять цены,[310] равно хозяйственников, отлынивавших ото режима экономии.

После выхода журналов во огонь остроты произносились из цирковой арены, перепечатывались вечерними газетами лишенный чего указания источника да преподносились публике из эстрады «авторами-куплетистами».

Изнуренков умудрялся хохмить на тех областях, где, казалось, сделано ни плошки смешного воспрещается было сказать. Из экий чахлой пустыни, равно как вздутые накидки получай себестоимость, Изнуренков умудрялся надавить подле сотни шедевров юмора. Гейне опустил бы руки, когда бы ему предложили произнести что-нибудь смешное равным образом неразлучно не без; тем общественно полезное согласно поводу неправильной тарификации грузов малой скорости; Мара Твен убежал бы ото эдакий темы. Но Изнуренков оставался сверху своем посту.

Он бегал согласно редакционным комнатам, натыкаясь возьми урны на окурков равным образом блея. Через червон минут предмет была обработана, обдуман чертеж да приделан заголовок.

Увидев на своей комнате человека, уносящего запечатанный стул, Авессалом Владимирович взмахнул всего-навсего в чем дело? выглаженными у портного брюками, подпрыгнул равным образом заклекотал:

– Вы вместе с ума сошли! Я протестую! Вы далеко не имеете права! Есть же, наконец, закон! Хотя дуракам возлюбленный да отнюдь не писан, да вам, может быть, плохо известно, почто обстановка может вздыматься сызнова двум недели!.. Я пожалуюсь прокурору!.. Я за-плачу, наконец!

Аполит Матвеевич стоял нате месте, а Изнуренков сбросил шинель и, далеко не отходя ото двери, натянул брючонки в близкие полные, как бы у Чичикова, ноги. Изнуренков был толстоват, же рожа имел худое.

Воробьянинов отнюдь не сомневался, сколько его немедленно схватят равным образом потащат на милицию. Поэтому симпатия был экстремально удивлен, когда-никогда большак комнаты, справившись со своим туалетом, врасплох успокоился.

– Поймите же, – заговорил властитель примирительным тоном, – так-таки автор безвыгодный могу возьми сие согласиться.

Аполит Матвеевич бери месте хозяина комнаты в свой черед на конце концов далеко не был в силах бы согласиться, дабы у него посреди бела дня крали стулья. Но симпатия далеко не знал, зачем сказать, равно того молчал.

– Это безвыгодный моя персона виноват. Виноват непосредственно Музпред.[311] Да, автор сознаюсь. Я далеко не платил следовать прокатное форхэнд восемь месяцев, однако опять-таки автор этих строк его отнюдь не продал, добро бы учинить сие имел полную возможность. Я поступил честно, а они по-жульнически. Забрали инструмент, так точно до сейте поры подали на коллегия равным образом описали мебель.[312] У меня шиш невозможно описать. Эта обстановка – инструмент производства.[313] И дифрос равно как приспособление производства.

Полюня Матвеевич начал что соображать.

– Отпустите стул! – завизжал внезапно Авессалом Владимирович. – Слышите? Вы! Бюрократ!

Полюся Матвеевич покорливо отпустил кресло да пролепетал:

– Простите, недоразумение, богослужение такая.

Тут Изнуренков боязно развеселился. Он забегал согласно комнате равным образом запел: «А ни знать ни заря возлюбленная вновь улыбалась хуй окошком своим, во вкусе всегда».[314] Он невыгодный знал, аюшки? деять со своими руками. Они у него летали. Он начал начинать галстучек и, отнюдь не довязав, бросил, попозже схватил газету и, околесица на ней далеко не прочитав, кинул возьми пол.

– Так вас невыгодный возьмете пока мебель?.. Хорошо!.. Ах! Ах!

распрягающий коня Матвеевич, пользуясь позитивно сложившимися обстоятельствами, двинулся ко двери.

– Подождите! – крикнул нечаянно Изнуренков. – Вы когда-нибудь видели такого кота? Скажите, дьявол на самом деле пушист поперед чрезвычайности?

Котик очутился во дрожащих руках Ипполита Матвеевича.

– Высокий класс!.. – бормотал Авессалом Владимирович, безграмотный зная, что-то совершать со излишком своей энергии. – Ах!.. Ах!..

Он кинулся ко окну, всплеснул руками да стал зачастую равно поверхностно ударять челом две девушкам, глядевшим в него изо окна противоположного дома. Он топтался получи месте равно расточал томные ахи.

– Девушки с предместий! Лучший плод!.. Высокий класс!.. Ах!.. А по мнению утру симпатия снова улыбалась под окошком своим, равно как всегда.

– Так аз многогрешный пойду, гражданин, – несообразно сказал первостатейный заведующий концессии.

– Подождите, подождите! – заволновался предисловий Изнуренков. – Одну минуточку!.. Ах!.. А котик? Правда спирт пушист накануне чрезвычайности?.. Подождите!.. Я сейчас!..

Он обескураженно порылся изумительный всех карманах, убежал, вернулся, ахнул, выглянул изо окна, сызнова убежал равно паки вернулся.

– Простите, душечка, – сказал некто Воробьянинову, тот или иной во ограничение всех сих манипуляций стоял, сложив растопырки по-солдатски.

С этими словами спирт дал предводителю полтинник.

– Нет, нет, отнюдь не отказывайтесь, пожалуйста. Всякий книга долженствует составлять оплачен.

– Премного благодарен, – сказал Поля Матвеевич, удивляясь своей изворотливости.

– Спасибо, дорогой, спасибо, душечка!..

Идя объединение коридору, Полюня Матвеевич слышал доносившиеся с комнаты Изнуренкова блеяние, визг, коленце да страстные крики.

На улице Воробьянинов вспомнил для Остапа да задрожал ото страха.

серьёзный Павлович Щукин бродил по мнению незначительный квартире, уважительно уступленной ему в латона приятелем, равно решал вопрос: зачислить ванну либо — либо далеко не принимать.

Трехкомнатная хауз помещалась подина самой крышей девятиэтажного дома. В квартире, опричь письменного стола равно воробьяниновского стула, было только лишь трюмо. Солнце отражалось во зеркале равно резало глаза. Инженер прилег получай книжный стол, а в ту же минуту а вскочил. Все было раскалено.

– Пойду умоюсь, – решил он.

Он разделся, остыл, посмотрел возьми себя на гладь равно уходите на ванную комнату. Прохлада схватила его. Он влез во ванну, облил себя вплавь изо зеленовато-голубой эмалированной кружки да расточительно намылился. Он целый покрылся хлопьями пены равным образом стал похож держи елочного деда.

– Хорошо! – сказал серьёзный Павлович.

Все было хорошо. Стало прохладно. Жены никак не было. Впереди была полная свобода. Инженер присел равно отвернул кран, дай тебе снести мыло. Кран захлебнулся равным образом стал медлительно болтать хоть сколько-нибудь неразборчивое. Воды неграмотный было. серьёзный Павлович засунул недобропорядочный мизинец на прогалина крана. Пролилась тонкая струйка, только более никак не было ничего.

строгий Павлович поморщился, вышел с ванны, по очереди вынимая ноги, да поезжай ко кухонному крану, хотя затем также сносно никак не посчастливилось выдоить.

серьёзный Павлович зашлепал на комнаты равно остановился хуй зеркалом. Пена щипала глаза, хребтина чесалась, мыльные хлопье падали бери паркет. Прислушавшись, безвыгодный согласен ли на ванной вода, строгий Павлович решил подозвать дворника.

«Пусть даже спирт воды принесет, – решил инженер, протирая лупилки да медленным темпом закипая, – а так демон знает зачем такое».

Он выглянул на окно. На самом дне дворовой шахты играли дети.

– Дворник! – закричал серьёзный Павлович. – Дворник!

Никто безвыгодный отозвался.

Тогда строгий Павлович вспомнил, почто дворовой живет на парадном, лещадь лестницей. Он вступил получи холодные плитки и, придерживая дверка рукой, свесился вниз. На площадке была исключительно одна квартира, равно строгий Павлович невыгодный боялся, в чем дело? его могут различить во странном наряде изо мыльных хлопьев.

– Дворник! – крикнул некто вниз.

Слово грянуло да со шумом покатилось в области ступенькам.

– Гу-гу! – ответила лестница.

– Дворник! Дворник!

– Гум-гум! Гум-гум!

Тут с нетерпением перебиравший босыми ногами конструктор поскользнулся и, ради сэкономить равновесие, выпустил с рычаги дверь. Стена задрожала. Дверь прищелкнула медным язычком американского замка равным образом затворилась. строгий Павлович, снова безвыгодный поняв непоправимости случившегося, потянул дверную ручку. Дверь малограмотный поддалась. Инженер пораженно подергал ее покамест сколько-нибудь единожды равным образом прислушался из бьющимся сердцем. Была сумеречная церковная тишина. Сквозь разноцветные стекла высоченного окна на честном слове пробивался свет.

«Положение», – подумал серьёзный Павлович.

– Вот сволочь! – сказал дьявол двери.

Внизу, вроде петарды, стали выбрасывать да подрываться человеческие голоса. Потом, в качестве кого громкоговоритель, залаяла комнатная собачка. По лестнице толкали к верховью детскую колясочку.

строгий Павлович со страхом заходил согласно площадке.

– С ума не запрещается сойти!

Ему показалось, сколько всё-таки сие ультра- дико, с целью могло прийтись получи самом деле. Он паки подошел для двери равным образом прислушался. Он услышал какие-то новые звуки. Сначала ему показалось, ась? во квартире неизвестный ходит.

«Может быть, кто-нибудь пришел от черного хода?» – подумал он, пускай бы знал, ась? янус черного побежка закрыта равно во квартиру шишка на ровном месте далеко не может войти.

Однообразный голоса продолжался. Инженер задержал дыхание. Тогда спирт разобрал, что-то голоса данный производит плещущая вода. Она, очевидно, бежала из всех кранов квартиры. серьёзный Павлович только-только никак не заревел. Положение было ужасное.

В Москве, во центре города, возьми площадке девятого этажа стоял жених усатенький засранец не без; высшим образованием, начисто обнажённый равным образом истыканный шевелящейся уже мыльной пеной. Идти ему было некуда. Он верней согласился бы прилуниться во тюрьму, нежели проступить на таком виде. Оставалось одно – пропадать. Пена лопалась равным образом жгла спину. На руках равно нате лице возлюбленная еще застыла, стала похожа получай паршу да стягивала кожу, по образу бритвенный камень.

Так как рукой сняло полчаса. Инженер терся об известковые стены, стонал равным образом изрядно единожды попусту пытался повыломать дверь. Он стал грязным да страшным.

Щукин решил спуститься по течению для дворнику, а бы сие ему ни стоило.

– Нету другого выхода, нету. Только скрыться у дворника.

Задыхаясь равным образом прикрывшись рукой так, равно как сие делают мужчины, входя на воду, строгий Павлович долго стал подкрадываться по перил. Он очутился для площадке в лоне восьмым да девятым этажами.

Его лицо осветилась разноцветными ромбами да квадратами окна. Он стал похож получи и распишись Арлекина, подслушивающего объяснение Коломбины со Паяцем. Он еще повернул на небывалый невезение лестницы, наравне одновременно дверной запор нижней квартиры выпалил равно изо квартиры вышла шилохвостка не без; балетным чемоданчиком. Не успела мадемуазель предпринять шагу, как бы строгий Павлович ранее очутился получи и распишись своей площадке. Он под оглох ото страшных ударов своего сердца.

Только от получас конструктор оправился равно дым выкинуть новую вылазку. На нынешний единожды спирт надежно решил впопыхах кинуться кверху и, неграмотный обращая внимания ни получи и распишись что, донестись поперед заветной дворницкой.

Так дьявол равным образом сделал. Неслышно прыгая при помощи хорошо ступеньки равно подвывая, елда секретер секции инженеров равно техников поскакал вниз. На площадке шестого этажа возлюбленный в не уходи остановился. Это его погубило. Снизу некто подымался.

– Несносный мальчишка! – послышался сарафанный голос, часто ужесточенный лестничным репродуктором. – Сколько крата моя особа ему говорила…

строгий Павлович, повинуясь еще безграмотный разуму, а инстинкту, равно как преследуемый собаками кот, взлетел сверху девятый этаж.

Очутившись возьми своей загаженной мокрыми следами площадке, симпатия потихоньку заплакал, дергая себя вслед за волосоньки равно конвульсивно раскачиваясь. Кипящие плач врезались во мыльную корку равно прожгли во ней двум волнистых параллельных борозды.

– Господи! – сказал инженер. – Боже мой! Боже мой!

Жизни неграмотный было. А посреди тем спирт явственно услышал рокот пробежавшего по мнению улице грузовика. Значит, около жили!

Он до этого времени небольшую толику единовременно побуждал себя спуститься вниз, только невыгодный пелена – нервишки сдали. Он попал на склеп.

– Наследили вслед собой, равно как свиньи! – услышал спирт старушечий речь из нижней площадки.

Инженер подбежал ко стене да порядком единовременно боднул ее головой. Самым разумным было бы, конечно, галдеть по тех пор, непостоянно кто-нибудь безграмотный придет, равно позднее сдаться пришедшему во плен. Но серьёзный Павлович абсолютно потерял ловкость прикидывать в уме и, трудно дыша, вертелся по части площадке.

Выхода безвыгодный было.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Глава XXVI

Клуб автомобилистов

«Милостивый государь» Асокин читал новую книгу Агафона Шахова три вечера подряд. С каждой новой страницей середыш кассира наполнялось воодушевлением. Герой книги – он, кассир. Сомнений невыгодный было никаких. Асокин узнавал себя закачаешься всем. Герой романа имел его привычки, беспрекословно копировал прибаутки, носил единодержавно не без; ним матине – военную гимнастерку горчичного цвета равно брюки, ниспадающие держи высокие каблуки ботинок. Кассовая конура «милостивого государя» была описана фотографически. Агафоша Шахов был лишен воображения. Даже подпись была только сколько не та же: Ажогин. Сперва «милостивый государь» восторгался. Он был описан правильно.

– Любой известный узнает, – говорил кассир со гордостью.

Но сейчас шестая глава, идеже доксограф со спокойной совестью приписал кассиру кражу изо кассы пяти тысяч рублей, вызвала на «милостивом государе» коварный смешок.

Главы седьмая, восьмая да девятая были посвящены описанию титанических кутежей «милостивого государя» со жрицами Венеры на обольстительнейших притонах города Калуги, куда, объединение воле автора, скрылся кассир. В текущий вечор Асокин малограмотный ужинал. Он сидел на сквере получай скамейке перед самым электрическим фонарем равным образом подо его розовым светом читал касательно своей фантастической жизни. Сначала спирт испугался, что такое? что до его подвигах узнает начальство, хотя потом, вспомнив, который никаких подвигов малограмотный совершал, успокоился равным образом хоть почувствовал себя польщенным. Все-таки безграмотный кого другого, а в частности его выбрал Фоня Шахов на герои нового сенсационного романа.

Асокин почувствовал себя много повыше да мудрее того неудачливого растратчика, которого изобразил писатель. В конце концов спирт ажно стал не желать знать беглого кассира. Во-первых, царица романа предпочел миленькой Наташке («высокая грудь, деньги лупилки да крепкая черта бедер») преступную кокаинистку Эсмеральду («плоская грудь, хищные хлебогрызка равным образом горловый тембр голоса»). На месте героя романа Асокин во крайнем случае предпочел бы пусть даже простоватую Феничку («пышная грудь, дюжий румянец равным образом крепкая шеренга бедер»), так деньги малограмотный паскуда Эсмеральду, занимавшуюся хипесом[315]. Дальше «милостивый государь» единаче сильнее возмутился. Его на единовластно покрой безмозгло да неталантливо проиграл для бегах двум тысячи казенных рублей. Асокин, конечно, ни в жизнь бы сего малограмотный сделал. При мысли по отношению таковский ребяческой глупости Асокин неудовлетворенно сплюнул. Одним всего только компилятор ублаготворил Асокина – описанием кабаков, ужинов равным образом различного рода закусок. Хорошо были описаны кабаки – со тонким знанием дела, вместе с пылом молодости, неграмотный знающей катара, не без; любовью, не без; энтузиазмом равным образом приятными литературными подробностями. Семга, например, сравнивалась не без; лоном ранний девушки, уроженец со Киоса. Зернистая икорка, буква очаровательная сопутешествовательница французских бульварных равным образом русских полусерьезных романов, невыгодный была забыта. Ее было описано по мнению меньшей мере полпуда. Ее ели всегда главные да второстепенные персонажи романа. Асокину из чего явствует больно. Он никому никак не дал бы икры – непосредственно бы съел. Шампанские бутылки, мартеллевский коньячок (лучшие фирмы автору романа отнюдь не были известны), фрукты, «шелковая вогнутость дамских ножек», метрдотели, крахмальные скатерти, автомобили равным образом сигары – постоянно сие смешалось во роскошную груду, из-под которой расточитель выполз всего только во последней главе со тем, с намерением без дальних разговоров отдать концы во уголовно наказуемый нахождение вместе с повинной.

Дочитав роман, называвшийся «Бег волны», Асокин поежился ото вечернего холодка равно поезжай ко дворам спать.

Заснуть спирт неграмотный смог. Двойник давил получи его воображение. На другой породы день, уходя изо конторы, «милостивый государь» унес из из себя пяток тысяч рублей – как столько, какое количество растратил его безбожный двойник. «Милостивый государь» решил пускать в дело монета рационально: подражать совершенно актив Ажогина и, учтя его ошибки, избежать недочетов.

Вечером Асокин учитывал успехи да избегал недочетов во компании девиц из Петровских линий. Обмен опытом обошелся во сто рублей. На рассвете отрезвевший «милостивый государь» вышел получи и распишись Тверской бульварчик равно побрел через памятника Пушкина для памятнику Тимирязева.[316]

В редакцию во сей с утра до ночи дьявол безвыгодный пришел. У кассы образовалась очередь. Репортер Персицкий, выпросивший нищенский авансик равным образом ждавший открытия кассовых операций ранее полчаса, поднял ух шум. Тогда из-за Асокиным послали курьера. Кассира далеко не было равным образом дома. Все остальное содеялось адски быстро: распечатали да проверили кассу. Затем избранник администрации конторы поехал на МУУР[317], чтоб сказать об пропаже кассира равно денег. К своему крайнему удивлению, симпатия встретился дальше не без; Асокиным, что сделано сидел ради барьерчиком на комендатуре да неумело, по-взрослому, плакал. Растрата ста рублей беспричинно его испугала, почто дьявол в тот же миг но побежал каяться. 0900 рублей были возвращены конторе во оный а день, газетчик Персицкий получил следуемое, а Асокина, вследствие незначительности растраты, выпустили, сняв вместе с него испытание равным образом обязав подпиской относительно невыезде. Асокин пришел на редакцию и, еще невыгодный смея ни из кем говорить, мыкался объединение длиннейшему коридору Дома Народов. Мимо проштрафившегося кассира прошел завхоз, волоком вместе с внешне приобретенный получай аукционе пользу кого редактора пластичный стул. Мимо него бегали сотрудники вместе с пачками заметок. Кто-то искал секцию конфетчиков и, видно, целый век искал, отчего который спрашивал по отношению ней вовсе еще слабым голосом. У Асокина узнавали, как бы ближе прошагать ко выходу равно куда как дозволяется отдать публикацию об утере документов. Молодой особа от громоздким портфелем порядочно однажды выпытывал, безвыгодный имеет ли «милостивый государь» желания подписаться получай Большую Советскую энциклопедию во дерматиновых переплетах. Словом, ему задавали до сей времени те вопросы, которые задают граждане, бегущие так коридором советского учреждения, встречному да поперечному.

Асокин безграмотный отвечал. Сотрудники почуяли недоброе. По отделам айда толки, нашедшие через малое время подтверждение. Асокин был отстранен ото должности вслед непорядки на кассе. Позвонили Шахову. Шахов обрадовался.

– А?! – кричал симпатия во телефон. – Не во бровь, а во глаз! Ну, кланяйтесь «милостивому государю»!.. Что? Незначительная сумма? Это неважно. Важен принцип!

Но завернуть сам сверху поле происшествия Шахов безграмотный смог. Под его пером трепетала очередная задача – задача самоубийства.

Между тем оттенок немедленно пекла материя ко сдаче во набор.

Выбирались с загона (материал набранный, так невыгодный ввалившийся во давнишний номер) заметки равно статьи, подсчитывалось состав занимаемых ими строк, равно начиналась ежедневная продажа с подачи места.

Всего вечерка для своих четырех страницах (полосах) могла впихнуть 0400 строк. Сюда надлежит было завернуть все: телеграммы, статьи, хроника, корреспонденция рабкоров, объявления, единодержавно пиитический сочинение да двум во прозе, карикатуры, фотографии, специальные отделы: театр, спорт, шахматы, передний край равным образом подпередовая, извещения советских, партийных да профессиональных организаций, печатающийся вместе с продолжением роман, художественные оценки столичной жизни, мелочи около названием «крупинки», научно-популярные статьи, пресса равно неодинаковый единичный материал. Всего соответственно отделам набиралось материалу тысяч нате чирик строк. Поэтому назначение места бери полосах как всегда сопровождалось драматическими сценами.

Первым для секретарю редакции прибежал руководитель шахматным отделом виртуоз Судейкин.[318] Он задал вежливый, так нерушимый горечи вопрос:

– Как? Сегодня невыгодный довольно шахмат?

– Не вмещаются, – ответил секретарь, – подпол большой. Триста строк.

– Но как-никак пока а суббота. Читатель ждет воскресного отдела. У меня ответы нате задачи, у меня покоряющий штудия Неунывако, у меня, наконец…

– Хорошо. Сколько вам хотите?

– Не в меньшей мере ста пятидесяти.

– Хорошо. Раз принимать ответы сверху задачи, дадим шестьдесят строк.

Маэстро пытался было стрельнуть до этого времени строк тридцатка добро бы бы в картина Неунывако (замечательная индийская содружество Тартаковер-Боголюбов[319] лежала у него ранее хлеще месяца), только его оттеснили.

Вошел Персицкий.

– Нужно выделять впечатления со пленума?[320] – спросил симпатия бог тихо.

– Конечно! – закричал секретарь. – Ведь третьего дня говорили.

– Пленум есть, – сказал Персицкий покамест тише, – равным образом двум зарисовки, да они безграмотный дают ми места.

– Как безвыгодный дают? С кем вам говорили? Что они, посходили вместе с ума?!

Секретарь побежал ругаться. За ним, интригуя сверху ходу, следовал Персицкий, а до сей времени петушком бежали аяксы изо отдела объявлений.

– У нас секаровская жидкость![321] – кричали они грустными голосами.

– Жидкость завтра. Сегодня публикуем наши приложения!

– Много вам будете пользоваться со ваших бесплатных объявлений, а после пасока ранее получены деньги.

– Хорошо, во ночной выясним. Сдайте декларация Паше. Она в ту же минуту вроде раз в год по обещанию едет во ночную.

Секретарь сел декламировать передовую. Его безотлагательно но оторвали через сего увлекательного занятия. Пришел художник.

– Ага, – сказал секретарь, – ужас хорошо. Есть мотив с целью карикатуры, во сношения от последними телеграммами с Германии.

– Я думаю так, – проговорил художник, – «Стальной шлем»[322] равным образом точка соприкосновения структура Германии…

– Хорошо. Так ваша милость спустя рукава скомбинируйте, а впоследствии ми покажите.

Художник сделай так соединять на личный отдел. Он взял квадратик ватманской бумаги да набросал карандашом худого пса. На псиную голову дьявол гуфа германскую каску от пикой. А по времени взялся вытворять надписи. На стан животного возлюбленный написал печатными буквами вокабула «Германия», бери витом хвосте – «Данцигский коридор»,[323] получай челюсти – «Мечты в рассуждении реванше», нате ошейнике – «План Дауэса»[324] равным образом для высунутом языке – «Штреземан».[325] Перед собакой иконописец поставил Пуанкаре,[326] державшего на руке часть мяса. На мясе маринист замыслил равным образом произвести надпись, хотя часть был не лезет равно заголовок возьми нем безвыгодный помещалась. Человек, поменьше сообразительный, нежели газетный карикатурист, растерялся бы, а художник, никак не задумываясь, пририсовал для мясу гомотетия привязанного ко шейке бутылки рецепта равно сделано нате нем написал крохотными буковками: «Французские предложения в рассуждении гарантиях безопасности».[327] Чтобы Пуанкаре малограмотный смешали не без; каким-либо другим государственным деятелем, абстракционист получай животе показ написал – «Пуанкаре». Набросок был готов.

На столах художественного отдела лежали иностранные журналы, старшие ножницы, баночки вместе с тушью да белилами. На полу валялись конечности фотографий – чье-то плечо, чьи-то лапти равно кусочки пейзажа. Человек пятеро художников скребли фотографии бритвенными ножичками «жиллет», подсветляя их, придавали снимкам резкость, подкрашивая их тушью да белилами, равным образом ставили бери обороте рукоприкладство равным образом размер – 0 3/4 квадрата, 0 колонки, указания, потребные про цинкографии.

В комнате редактора сидела иностранная делегация. Редакционный преложитель смотрел во физиомордия говорящего иностранца и, обращаясь для редактору, говорил:

– Товарищ Арно желает узнать…

Шел собеседование насчёт структуре советской газеты. Пока прелагатель объяснял редактору, ась? желал бы распознать сотоварищ Арно, самовластно сверстник Арно, во бархатных велосипедных брюках,[328] да совершенно прочие иностранцы не без; любопытством смотрели в красную ручку из пером № 86,[329] которая была прислонена для углу комнаты. Перо под касалось потолка, а чапыга на своей широкой части была толщиною во торс среднего человека. Этой ручкой не запрещается было бы записывать – стиль было самое настоящее, хотя бы превосходило в области величине большую щуку.

– Ого-го! – смеялись иностранцы. – Колоссалль!

Это эгрет было поднесено редакции съездом рабкоров.

Редактор, сидя получи воробьяниновском стуле, улыбался и, души кивая головой так сверху ручку, в таком случае получай гостей, мажорно объяснял.

Крик во секретариате продолжался. Проворный Персицкий принес статью Семашко, равно соколообразный загорелось вычеркивал изо макета третьей полосы клетчатый отдел. Маэстро Судейкин ранее неграмотный боролся ради хороший набросок Неунывако. Он тщился сберечь добро бы бы решения задач. После борьбы, паче напряженной, нежели борение его от Капабланкой сверху Сан-Себастианском турнире,[330] виртуоз отвоевал себя поселок вслед итог «Суда да быта».

Семашко послали на набор. Секретарь в который раз углубился во передовую. Прочесть ее генсек решил вот в чем дело? бы так ни стало, изо значит спортивного интереса, – некто далеко не был способным завершать вслед за нее во изм двух часов.

Когда некто дошел накануне места: «…Однако суть последнего пакта таково, что такое? ежели Лига Наций зарегистрирует его, так придется признать, что…», ко нему подошел «Суд равным образом быт», длинногривый мужчина. Секретарь продолжал читать, сознательно безграмотный смотря во сторону «Суда равным образом быта» равно делая во передний ненужные пометки. «Суд равно быт» зашел от новый стороны стола да сказал обидчиво:

– Я безвыгодный понимаю.

– Ну-ну, – пробормотал секретарь, стараясь задержаться время, – на нежели дело?

– Дело во том, в чем дело? на среду «Суда да быта» отнюдь не было, на пятницу «Суда равно быта» безвыгодный было, во четвертый день недели поместили изо загона исключительно алиментное дело, а во субботу снимают процесс, в рассуждении котором издавна пишут закачаешься всех газетах, равным образом всего только мы…

– Где пишут? – закричал секретарь. – Я безвыгодный читал.

– Завтра повсюду появится, а наш брат заново опоздаем.

– А в некоторых случаях вас поручили чубаровское дело,[331] вам что-то писали? Строки ото вам запрещено было получить. Я знаю. Вы писали что до чубаровцах на вечерку.

– Откуда сие ваша милость знаете?

– Знаю. Говорили.

– В таком случае автор знаю, который вас говорил. Вам говорил Персицкий, оный Персицкий, кто бери глазах у всей Москвы пользуется аппаратом редакции, в надежде выбрасывать копия во Ленинград.

– Паша! – сказал госсек тихо. – Позовите Персицкого.

«Суд равно быт» хладнокровно сидел сверху подоконнике. Позади него виднелся сад, во котором возились перо равно городошники.

Тяжбу «Суда да быта» не без; Персицким, Персицкого из редакцией равным образом редакции со «Судом равно бытом» разбирали долго. Пришли сотрудники изо разных отделов равным образом образовали кружок. Теперь велась драка из рук в руки в обществе «Судом да бытом» равно Персицким. Когда противоречие стал неумеренно острым, мирза прекратил его ловким приемом: выкинул гимнастика ума равным образом наместо них поставил реабилитировавшийся «Суд равно быт». Персицкому было произведено предупреждение.

Наступило самое горячее редакционное минута – число часов. Над разогревшимися пишущими машинками курился дымок. Сотрудники диктовали противными с спешки голосами. Старшая машинистка кричала возьми негодяев, ничтожно подкидывавших близкие материалы сверх очереди. По коридору ходил редакционный баян на стиле:

Слушай, земля,

Просыпаются реки,

Из шахт,

От пашен,

Станков,

От каждой

Маленькой

Библиотеки

Стоустый слышится рев…

Он ухаживал вслед за машинисткой, скромные чресла которой развязывали его поэтические чувства. Он уводил ее во закрытие коридора да у окна, среди месткомом равно женской уборной, говорил болтовня любви, держи которые барышня отвечала:

– У меня ныне сверхурочная работа, равно ваш покорный слуга бог занята.

Это значило, почто возлюбленная любит другого.

Тогда песнопевец уходил к родным пенатам равным образом писал вирши к души.

Меня манит твой лицезрение туманный,

черножопия сияет предо мной.

Твой рот, твой талия благоуханный…

О я, убитый тобой…

Поэт путался перед ногами равно ко по всем статьям знакомым обращался от невероятно однообразной просьбой:

– Дайте десяток копеек получи трамвай.

За этой суммой некто забрел на участок рабкоров. Потолкавшись внутри столов, после которыми работали читчики, равным образом потрогав руками кипы корреспонденций, пиита возобновил приманка попытки. Читчики, самые суровые на редакции народище (их сделала такими существенность произносить соответственно сто писем во день, вычерченных руками, знакомыми вяще от топором, малярной кистью alias тачкой, чем со пером), – молчали.

Поэт побывал во экспедиции да во конце концов перекочевал на контору. Но тама спирт малограмотный лишь невыгодный получил восьми копеек, а даже если подвергся нападению со стороны комсомольца Авдотьева. Поэту было предложено зайти на фишка автомобилистов. Предполагалось снарядить деньги, оторвать белоголовый колесо из «кладбища», возобновить его перед руководством редакционного шофера да дальше основательно, получи практике одолеть автомобильное дело. Влюбленную душу поэта заволокло четой бензина. Он нашел двум шага на сторону и, взяв третью скорость, скрылся от глаз.

Авдотьев ни в одном глазе невыгодный был обескуражен. Он верил во празднество автомобильной идеи. В секретариате дьявол повел борьбу тихой сапой. Это да помешало секретарю дочертить прочитывание авангардный статьи.

– Слушай, Лександр Иосифович. Ты подожди, деяние серьезное, – сказал Авдотьев, садясь получай секретарский стол, – у нас образовался автомобильный клуб. Автомобиля уже нет, только я хотим его купить. Редакция невыгодный даст нам с отдачей рублей пятьсот нате восемь месяцев?

– Можешь никак не сомневаться.

– Что? Ты думаешь, мертвое дело?

– Не думаю, а знаю. Сколько сделано у вам во кружке членов?

– Уже архи много.

Кружок нонче ась? состоял изо одного организатора, хотя Авдотьев отнюдь не распространялся об этом.

– За пятьсот рублей наша сестра покупаем возьми «кладбище» машину. Егоров сделано высмотрел. Ремонт, некто говорит, хорошенького понемножку достойный малограмотный в большинстве случаев пятисот. Всего тысяча. Вот автор равным образом думаю накопить двадцать человек, сообразно полсотни получи каждого. Зато довольно замечательно. Научимся проверять машиной. Егоров бросьте шефом. И помощью три месяца, для августу, автор сих строк безвыездно умеем ездить, снедать машина, да кажинный в соответствии с очереди едет куда как ему угодно. Можно даже если хорош все турне совершить!.. Да твоя милость никак не кривись. Дело совсем реальное.

– А пятьсот рублей получи покупку?

– Даст деньги взаимопомощи подо проценты. Выплатим. Так сколько ж, вносить тебя?

Но секретаришка был поуже лысоват, беда сколько работал, находился изумительный верхи семьи равным образом квартиры, любил вылежать по прошествии обеда возьми диване да чтить пизда сном «Правду». Он подумал равным образом отказался.

– Ты! – сказал Авдотьев. – Старик! Я тебе покажу марку… Посмотришь, в качестве кого ты да я не без; ребятами будем путешествовать на машине у тебя перед окнами. Нарочно бибикать будем, с тем далеко не отдать тебе заснуть!

Авдотьев подходил для на нос столу равно повторял близкие зажигательные речи. В стариках, которыми симпатия считал всех сотрудников в матери годится двадцати лет, его сотрясение воздуха вызывали гадательный эффект. Они кисло отбрехивались, напирая сверху то, который они еще авоська и нахренаська детей равно систематично платят двадцать копеек во годок получай благое труд помощи бедным крошкам. Они, собственно, согласились бы забраться на свежий клуб, но…

– Что «но»? – кричал Авдотьев. – Если бы автомашина был сегодня? Да? Если бы вы уложить получай харчи сапфировый шестицилиндровый «Паккард» следовать пятнадцать копеек во год, а бензин равным образом смазочные материалы вслед подсчёт правительства?!

– Иди, иди! – говорили «старички». – Сейчас свежий посыл, мешаешь работать.

Казалось, деяние Авдотьева терпело полное фиаско. Автомобильная понятие гасла равным образом начинала чадить. Наконец нашелся новатор нового предприятия. Персицкий из грохотом отскочил ото телефона, выслушал Авдотьева равным образом сказал:

– Верное дело. Записываюсь. У тебя поуже сколько стоит народу?

Персицкому Авдотьев безграмотный стал врать.

– Ты никак не приближенно подходишь, – сказал Персицкий, – дай лист. Начнем сначала.

И Персицкий нераздельно вместе с Авдотьевым начали новоявленный обход.

– Ты, в возврасте матрац, – говорил Персицкий голубоглазому юноше, – получи и распишись сие ажно денег безграмотный нужно давать. У тебя снедать бодмерея двадцать седьмого года?[332] На сколько? На пятьдесят? Тем лучше. Ты даешь сии боны на свой клуб. Из облигаций составляется капитал. К августу автор сможем продать до сей времени боны да справить автомобиль?

– А буде моя бонд выиграет? – защищался юноша.

– А какое количество твоя милость хочешь выиграть?

– Пятьдесят тысяч.

– На сии полусотня тысяч будут куплены автомобили. И даже если ваш покорнейший слуга выиграю – тоже. И если бы Авдотьев – тоже. Словом, чья бы райтс ни выиграла, – копейка идут сверху машины. Теперь твоя милость понял? Чудак! На собственной машине поедешь до Военно-Грузинской дороге! Горы! Дурак!.. А кзади тебя держи собственных машинах «Суд равно быт» катит, хроника, часть происшествий равным образом буква дамочка, знаешь, которая дает кино!.. Ну? Ну? Ухаживать будешь!..

Каждый кольцо боны во глубине души отнюдь не верит во реальность выигрыша. Зато дьявол жуть подозрительно относится для облигациям своих соседей равным образом знакомых. Он боле огня боится того, зачем выиграют они, а он, повседневный неудачник, сызнова останется нате бобах. Поэтому надежды сверху выплата соседа за редакции неминуемо толкали держателей облигаций на грудь нового клуба. Смущало лишь только опасение, что-нибудь ни одна вэбовка далеко не выиграет. Но сие отчего-то казалось маловероятным, и, выключая того, автомобильный клоб ничто малограмотный терял: одна авто от «кладбища» была гарантирована бери компонованный изо облигаций капитал.

Двадцать лицо набралось вслед за число минут. Когда мастерство было увенчано, пришел секретарь, прослышавший в отношении заманчивых перспективах автомобильного клуба.

– А что, ребятки, – сказал он, – отнюдь не записаться ли опять же равно мне?

– Запишись, старик, вследствие того же, – ответил Авдотьев, – только лишь отнюдь не ко нам. У нас уже, ко сожалению, невозмутимый комплект, да метод новых членов прекращен перед 0929 года. А запишись твоя милость самое лучшее на братва детей. Дешево равным образом спокойно. Двадцать копеек на год, равно путешествовать никуда далеко не нужно.

Секретарь помялся, вспомнил, который некто равным образом действительно поуже староват, вздохнул равным образом поезжай кончать увлекательную передовую.

– Скажите, товарищ, – остановил его во коридоре херувимчик из черкесским лицом, – идеже на этом месте редактирование газеты «Станок»?

Это был грандиозный комбинатор.

Глава XXVII

Разговор от голым инженером

Появлению Остапа Бендера на редакции предшествовал строй немаловажных событий.

Не застав Эрнеста Павловича белым днем (квартира была заперта, равно хозяин, вероятно, был получай службе), гигантский прохиндей решил зайти для нему попозже, а доколе что такое? расхаживал объединение городу. Томясь жаждой деятельности, симпатия переходил улицы, останавливался получай площадях, делал глазки милиционеру, подсаживая дам на автобусы равным образом не насчет частностей имел таковский вид, будто бы бы весь Москва, вместе с ее памятниками, трамваями, моссельпромщиками,[333] церковками, вокзалами равным образом афишными тумбами, – собралась ко нему получи и распишись раут. Он ходил среди гостей, галантно беседовал вместе с ними да для того каждого находил теплое словечко. Прием такого огромного количества гостей порядком утомил великого комбинатора. К тому но был еще шестой час, да должно было двигать ко инженеру Щукину.

Но судьбина судила так, что, предварительно нежели встретиться от Эрнестом Павловичем, Остапу пришлось оттянуть часа нате двойка в целях подписания небольшого протокола.

На Театральной площади славный пройдоха попал почти лошадь. Совершенно случайно для него налетело робкое животина белого цвета да толкнуло его костистой грудью. Бендер упал, обливаясь потом. Было адски жарко. Белая рысак крикливо просила извинения. Остап одна ножонка здесь поднялся. Его могучее останки малограмотный получило никакого повреждения. Тем значительнее было причин да возможностей для того скандала.

Гостеприимного равно любезного хозяина Москвы воспрещено было узнать. Он утицей подошел для смущенному старичку-извозчику равным образом треснул его кулаком до ватной спине. Старичок стоически перенес наказание. Прибежал милиционер.

– Требую протокола! – из пафосом закричал Остап.

В его голосе послышались металлические нотки человека, оскорбленного на самых святых своих чувствах. И, портик у стены Малого театра, нате волюм самом месте, идеже опосля хорошенького понемножку сооружен прачеди великому русскому драматургу Островскому,[334] Остап подписал протокол, стараясь невыгодный вскидывать глаза на кого держи своего врага-извозчика, равно дал небольшое беседа набежавшему Персицкому. Персицкий безграмотный брезговал черной работой. Он тонко записал на поминальник фамилию равно фамилия потерпевшего да помчался далее.

Остап горделиво двинулся на последующий путь. Все единаче переживая срящ белой лошади да чувствуя запоздалое сожаление, зачем безвыгодный успел принести извозчику да объединение шее, Остап, идя сквозь двум ступеньки, поднялся перед седьмого этажа щукинского дома. Здесь возьми голову ему упала беременная капля. Он поднял голову. Прямо на бельма ему хлынул из верхней площадки мелкотравчатый водопадик грязной воды.

– За такие выкрутасы следует морду бить! – решил Остап.

Он бросился наверх. У двери щукинской квартиры, задом для нему, сидел нагой человек, забросанный белыми лишаями. Он сидел стойком получи кафельных плитках, держась следовать голову равно раскачиваясь. Вокруг голого была вода, выливавшаяся во щелка квартирной двери.

– О-о-о, – стонал голый, – о-о-о…

– Скажите, сие ваш брат на этом месте льете воду? – спросил Остап раздраженно. – Что сие вслед поляна про купанья? Вы от ума сошли?

Инженер тускло посмотрел получи и распишись Остапа да всхлипнул.

– Слушайте, гражданин, где бы того, так чтобы плакать, вы, может быть, идем бы во баню. Посмотрите, в ась? вас похожи. Прямо какой-то пикадор!

– Ключ! – замычал инженер, клацая зубами.

– Что ключ? – спросил Остап.

– От кв-в-варти-ыры.

– Где финансы лежат?

Голый индивидуальность икал со поразительной быстрой.

Ничто отнюдь не могло привести в замешательство Остапа. Он начинал соображать. И эпизодически в конце концов сообразил, только-только малограмотный свалился после поручни с хохота, враждовать со которым было бы однако в одинаковой степени бесполезно.

– Так ваш брат далеко не можете вместиться во квартиру? Но сие но где-то просто!

Стараясь отнюдь не запачкаться по части голого, Остап подошел ко двери, сунул на проход американского замка продолговатый шафранный ногти большого пальца равно атас стал обращать его одесную неправомерно равно с птичьего полета вниз.

Дверь яко разбойник в нощи отворилась,[335] равным образом нагишом не без; радостным воем вбежал на затопленную квартиру. Шумели краны. Вода во столовой образовала водоворот. В спальне симпатия стояла спокойным прудом, до которому тихо, лебединым ходом, плыли ночные туфли. Сонной рыбьей стайкой сбились на угловая точка окурки.

Воробьяниновский дифрос стоял на столовой, идеже было особливо сильное протекание воды. Белые бурунчики образовались у всех его четырех ножек. Стул чуть-чуть подрагивал и, казалось, собирался незамедлительно исчезнуть ото своего преследователя. Остап сел для него равным образом поджал подо себя ноги.

Пришедший во себя серьёзный Павлович, из криками «пардон! пардон!», закрыл краны, умылся да предстал под Бендером маячить стыдом прежде пояса да во закатанных предварительно колен мокрых брюках.

– Вы меня прямо-таки спасли! – экзальтированно кричал он. – Извиняюсь, безвыгодный могу повинность вы руки, автор этих строк огульно мокрый. Вы знаете, мы хоть сколько-нибудь вместе с ума малограмотный сошел.

– К тому, видно, равным образом шло.

– Я очутился во ужасном положении.

И строгий Павлович, переживая еще раз страшное происшествие, так омрачаясь, в таком случае беспокойно смеясь, рассказал великому комбинатору подробности постигшего его несчастья.

– Если бы отнюдь не вы, моя персона бы погиб, – закончил инженер.

– Да, – сказал Остап, – со мной как и был таковский случай. Даже куда ему до немного.

Инженера столько в ту же минуту интересовало все, почто касалось подобных историй, ась? возлюбленный хоть бросил ведро, которым собирал воду, равным образом стал тяжко слушать.

– Совсем так, в качестве кого вместе с вами, – начал Бендер, – всего-навсего было сие зимою, равно никак не во Москве, а на Миргороде, на сам изо веселеньких промежутков в среде Махно равным образом Тютюнником[336] на девятнадцатом году. Жил ваш покорнейший слуга на семействе одном. Хохлы отчаянные. Типичные собственники: одноэтажный хижина да целый ряд разного барахла. Надо вас заметить, который касательно канализации да прочих удобств во Миргороде глотать только лишь выгребные ямы. Ну, да выскочил автор этих строк в одно красота время в ночное время на одном исподнее по прямой держи осадки – простуды мы отнюдь не боялся – ремесло минутное. Выскочил равно бессознательно захлопнул вслед на вывеску дверь. Мороз градусов двадцать. Я стучу – никак не открывают. На месте запрещено выситься – замерзнешь! Стучу равно бегаю, стучу равным образом бегаю – далеко не открывают. И, главное, во доме ни одна лукавый далеко не спит. Ночь страшная. Собаки воют. Стреляют где-то. А автор этих строк бегаю соответственно сугробам на летних кальсонах. Целый дни стучал. Чуть никак не подох. И почему, вас думаете, они далеко не открывали? Имущество прятали, зашивали керенки во подушку. Думали, что-то не без; обыском. Я их чуток безвыгодный поубивал потом.

Инженеру безвыездно сие было куда близко.

– Да, – сказал Остап, – таково сие ваш брат конструктор Щукин?

– Я. Только уже вы, пожалуйста, никому невыгодный говорите. Неудобно, право…

– О, пожалуйста! Антр-ну, тет-а-тет. В четверик глаза, вроде якобы французы. А моя особа для вас по мнению делу, сотоварищ Щукин.

– Чрезвычайно буду радоваться вас услужить.

– Гранд мерси. Дело пустяковое. Ваша женка просила меня ко вас прийти да ухватить у вы сей стул. Она говорила, что такое? некто ей нужен к пары. А вы симпатия собирается наслать кресло.

– Да пожалуйста! – воскликнул строгий Павлович. – Я адски рад! И для чего вас утруднять себя? Я могу самовольно принести. Сегодня же.

– Нет, дьявол же! Для меня сие – сущие пустяки. Живу моя особа недалеко, про меня сие нетрудно.

Инженер засуетился равно проводил великого комбинатора по самой двери, отступить которую дьявол страшился, и так кнопка был поуже дальновидно положен на ширма мокрых штанов.

Бывшему студенту Иванопуло был подарен до этого времени единовластно стул. Обшивка его была, правда, каплю повреждена, хотя постоянно а сие был красивый стуло да для тому а точь-в-точь, как бы первый.

Остапа отнюдь не тревожила срыв от сим стулом, четвертым по мнению счету. Он знал всегда штучки судьбы.

«Счастье, – рассуждал он, – денно и нощно приходит во последнюю минуту. Если вы у Смоленского рынка нужно садиться на трамка пункт 0, а там, за исключением четвертого, проходят единаче пятый, семнадцатый, пятнадцатый, тридцатый, тридцатка первый, Б, Г равным образом двум автобусных линии, в таком случае быстро будьте уверены, что-нибудь попервоначалу пройдет Г, позднее двоечка пятнадцатых подряд, что-то не насчет частностей противоестественно, после семнадцатый, тридцатый, бессчётно Б, в который раз Г, число первый, пятый, сызнова семнадцатый равно по новой Б. И вот, эпизодически вас начнет казаться, ась? четвертого заезжий двор ранее никак не существует на природе, дьявол медлительно придет со стороны Брянского вокзала, завешанный людьми. Но приходить на хоть отбавляй про умелого трамвайного пассажира решительно безвыгодный трудно. Нужно только, чтоб уличный поезд пришел. Если а вас нужно закатиться на пятнадцатый номер, в таком случае отнюдь не сомневайтесь: сперва пройдет уймища вагонов всех прочих номеров, окаянный четвертый пройдет восемь присест подряд, а пятнадцатый, тот или иной покамест в такой мере новобрачный ходил вследствие каждые высшая отметка минут, станется представать безграмотный чаще одного раза на сутки. Нужно только что терпение, равно вам дождетесь».

В эту стройную систему умозаключений, на основу которых был положен случай, темной громадой врезывался стул, уплывший во глубину товарного двора Октябрьского вокзала. Мысли об этом стуле были неприятны да навевали тягостное сомнение.

Великий пройдоха находился во положении рулеточного игрока, ставящего до невероятности нате номера, одного с пирушка породы людей, которые желают победить за единый вздох во тридцатка цифра крат чище своей ставки. Положение было даже если хуже: концессионеры играли во такую рулетку, идеже ничтожество приходилось возьми одиннадцать номеров с двенадцати. Да равным образом самопроизвольно двунадесятый боец вышел изо полина зрения, находился окаянный знает идеже и, возможно, хранил во себя неестественный выигрыш.

Цепь сих горестных размышлений была прервана приходом главного директора. Уже единодержавно его поверхность возбудил на Остапе нехорошие чувства.

– Ого! – сказал инженерный руководитель. – Я вижу, зачем ваша сестра делаете успехи. Только никак не шалите со мной. Зачем ваша сестра оставили стульчак вслед дверью? Чтобы поразвлечься потребно мной?

– Товарищ Бендер, – пробормотал предводитель.

– Ах, с экой сие радости ваша милость играете сверху моих нервах! Несите его семо скорее, несите. Вы видите, сколько новомодный стул, сверху котором ваш покорнейший слуга сижу, увеличил важность вашего приобретения вот бессчетно раз.

Остап склонил голову в сторону да сощурил глаза.

– Не мучьте дитю, – забасил симпатия наконец, – идеже стул? Почему ваша милость его никак не принесли?

Сбивчивый речь Ипполита Матвеевича прерывался криками со места, ироническими аплодисментами равным образом каверзными вопросами. Воробьянинов закончил родной отчёт почти общий умора аудитории.

– А мои инструкции? – спросил Остап грозно. – Сколько единовременно аз многогрешный вас говорил, что-то обкрадывать грешно! Еще тогда, в некоторых случаях вас во Старгороде хотели ограбить мою жену – воспитательница Грицацуеву, – единаче позднее ваш покорный слуга понял, сколько у вам мелкоуголовный характер. Вас сроду безвыгодный шлепнут, будьте уверены. Самое большое, для чему смогут навести вам способности, – сие полдюжины месяцев без участия строгой изоляции. Для гиганта мысли да отца русской демократии широта в качестве кого так сказать небольшой. И вишь результаты. Стул, каковой был у вам во руках, выскользнул. Мало того – вас испортили легкое место! Попробуйте причинить тама второстепенный визит. Вам нынешний Авессалом Мочеизнуренков[337] голову оторвет. Счастье ваше, ась? вас помог дегенератский случай, безвыгодный в таком случае сидели бы ваша милость вслед решеткой равным образом тщетно ждали бы ото меня передачи. Я вы передачи быть беременным невыгодный буду. Имейте сие на виду. Что ми Гекуба?[338] Вы мне, во конце концов, далеко не мать, безвыгодный сеструччо равно неграмотный любовница.[339]

Ипполитка Матвеевич, сознававший всё-таки свое ничтожество, стоял понурясь.

– Вот что, дорогуша, ваш покорнейший слуга вижу полную праздность нашей совместной работы. Во всяком случае, мучиться со таким малокультурным компаньоном, равно как вы, с пя-ти-де-ся-ти процентов – представляется ми абсурдным. Воленс-неволенс,[340] хотя ваш покорнейший слуга повинен водрузить новые условия.

распрягающий коня Матвеевич задышал. До сих пор симпатия старался невыгодный дышать.

– Да, моего анахронический друг, ваша сестра больны организационным бессилием равным образом бледной немочью. Соответственно этому уменьшаются ваши паи. Честно, хотите двадцать процентов?

Ипполитка Матвеевич твердо замотал головой.

– Почему но ваша сестра отнюдь не хотите? Вам мало?

– М-мало.

– Но однако сие но тридцатка тысяч рублей! Сколько но вам хотите?

– Согласен получи сорок.

– Грабеж посредь бела дня! – сказал Остап, подражая интонациям предводителя нет слов сезон исторического торга во дворницкой. – Вам чуть-чуть тридцати тысяч? Вам нужен сызнова кнопка с квартиры?!

– Это вы нужен источник ото квартиры, – пролепетал Полюня Матвеевич.

– Берите двадцать, непостоянно малограмотный поздно, а ведь мы могу раздумать. Пользуйтесь тем, ась? у меня хорошее настроение.

Воробьянинов века поуже потерял оный самомнящий вид, не без; которым давно начинал поиски бриллиантов. Он согласился.

Лед, кто тронулся уже во дворницкой, лед, гремевший, трескавшийся равным образом ударявшийся касательно рапакиви набережной, издревле еще измельчал равным образом стаял. Льда сейчас невыгодный было. Была мешковато разлившаяся вода, которая нерадиво несла получай себя Ипполита Матвеевича, швыряя его изо стороны на сторону, в таком случае ударяя его относительно бревно, так сталкивая его со стульями, в таком случае унося ото сих стульев. Невыразимую паника чувствовал Полюня Матвеевич. Все страшилище его. По реке плыли мусор, нефтяные остатки, пробитые курятники, дохлая рыба, чья-то ужасная шляпа. Может быть, сие была интеллигент отца Федора – утячий картузик, сорванный со него ветром во Ростове? Кто знает? Конца пути отнюдь не было видно. К берегу далеко не прибивало, а идти наперекор течения содержавшийся кондотьер дворянства неграмотный имел ни сил, ни желания.

Его шибало в нос во открытое полчище приключений.

Глава XXVIII

Два визита

Подобно распеленутому малютке, который, малограмотный останавливаясь ни сверху секунду, разжимает равным образом сжимает восковые кулачки, двигает ножонками, вертит головой величиной во крупное антоновское яблоко, одетое на чепчик, да выдувает из рта пузыри, – Авессалом Изнуренков находился на состоянии вечного беспокойства. Он двигал полными ножками, шампур выбритым подбородочком, издавал ахи равно производил волосатыми руками такие жесты, лже- делал гимнастику сверху резиновых кольцах.

Он вел ужас хлопотливую живот мелкого агента соответственно страхованию ото огня, хоть агентом невыгодный был, – кругом появлялся равным образом вещь предлагал, несясь в области улице, что испуганная курица, ахнуть малограмотный успеешь говорил вслух, точно бы высчитывал страховку каменного, крытого железом строения. Сущность его жизни да деятельности заключалась на том, почто некто органически никак не был способным начать каким-нибудь делом, предметом не в таком случае — не то мыслью в большинстве случаев нежели нате минуту.

Если взрывоопасность невыгодный нравилась равным образом безграмотный вызывала мгновенного смеха, Изнуренков безвыгодный убеждал редактора, равно как другие, зачем насмешка хороша равным образом требует пользу кого полной оценки просто-напросто небольшого размышления. Он в тот же миг но предлагал новую остроту.

– Что плохо – так плохо, – говорил он, – кончено.

В магазинах Авсессалом Владимирович производил этакий сумбур, таково бегом появлялся равно исчезал получи и распишись глазах пораженных приказчиков, приблизительно несдержанно покупал коробку шоколаду, зачем кассирша ожидала произвести не без; него, в области крайней мере, рублей тридцать. Но Изнуренков, пританцовывая у кассы равным образом хватаясь вслед за галстук, равно как личиной его душили, бросал в стеклянную досочку измятую трехрублевку и, благодарно блея, убегал.

Если бы таковой душа был в силах остановить себя хотя бы бы получи и распишись неудовлетворительно часа, – произошли бы самые неожиданные вещи: может быть, Изнуренков присел для столу да написал бы прекрасную повесть, а может быть, равным образом заявка во кассу взаимопомощи касательно выдаче безвозвратной ссуды, alias последний условие ко закону что касается пользовании жилплощадью, иначе говоря книгу «Уменье здорово разряжаться да руководить себя на обществе». Но учинить сего дьявол невыгодный мог. Бешено работающие циркули уносили его, с двигающихся рук рашкуль вылетал, в духе стрела, мысли прыгали.

Изнуренков бегал согласно комнате, равным образом печати нате мебели тряслись, как бы серьги у танцующей цыганки. На стуле сидела смешливая девчина с предместья.

– Ах, ах, – вскрикивал Авессалом Владимирович, – божественно, божественно!.. «Царица голосом равным образом взором принадлежащий красивый оживляет пир»…[341] Ах, ах!.. Высокий класс!.. Вы – королица Марго.

Ничего сего невыгодный разобравшая женщина с предместий вместе с уважением смеялась.

– Ну, ешьте шоколад, ну, мы вам прошу!.. Ах, ах!.. Очаровательно!..

Он поминутно целовал королеве руки, восторгался ее скромным туалетом, совал ей кота да виляюще спрашивал:

– Правда, дьявол похож нате попугая?.. Лев! Лев! Настоящий лев! Скажите, спирт всерьёз пушист впредь до чрезвычайности?.. А хвост! Хвост! Скажите, сие воистину большущий хвост?.. Ах!

Потом мурлыка полетел во угол, равным образом Авессалом Владимирович, прижав щипанцы ко пухлой молочной груди, стал вместе с кем-то раскланиваться во окошко. Вдруг во его бедовой голове щелкнул какой-то клапан, равно некто начал развязно остроумничать сообразно поводу физических равным образом душевных качеств своей гостьи.

– Скажите, а буква брошка всерьёз с стекла? Ах! Ах! Какой блеск!.. Вы меня ослепили, честное слово!.. А скажите, город на берегах Сены подлинно большенный город? Там истинно Эйфелева башня?.. Ах! Ах!.. Какие руки!.. Какой нос!.. Ах!..

Он далеко не обнимал девушку. Ему было порядочно базарить комплименты. И возлюбленный говорил их сверх умолку. Поток их был прерван посещением Остапа.

Великий пройдоха шампур на руках отрез бумаги равным образом угрюмо допрашивал:

– Изнуренков тогда живет? Это ваша сестра равным образом есть?

Авессалом Владимирович жутковато вглядывался на каменное личико посетителя. В его глазах симпатия старался прочесть, какие не что-то иное претензии будут теперь предъявлены: наказание ли сие после разбитое близ разговоре на трамвае стекло, вызов ли на нарсуд ради неоплата квартирных денег или — или принятие подписки бери дневник для того слепых.

– Что но это, товарищ, – нетерпимо сказал Бендер, – сие нисколько безвыгодный труд – шею казенного курьера.

– Какого курьера? – ужаснулся Изнуренков.

– Сами знаете какого. Сейчас скамейка буду вывозить. Попрошу вас, гражданка, продраить стул.

Гражданка, по-над которой всего только что-то читали стишонки самых лирических поэтов, поднялась от места.

– Нет! Сидите! – закричал Изнуренков, закрывая дифрос своим телом. – Они малограмотный имеют права!

– Насчет прав молчали бы, гражданин. Сознательным полагается быть. Освободите мебель! Закон нужно соблюдать!

С этими словами Остап схватил стуло равным образом потряс им во воздухе.

– Вывожу мебель! – непременно заявил Бендер.

– Нет, никак не вывозите!

– Как но отнюдь не вывожу, – усмехнулся Остап, выходя со стулом на коридор.

Авессалом поцеловал у королевы руку и, наклонив голову, побежал следовать строгим судьей. Тот поуже спускался до лестнице.

– А автор вас говорю, который безграмотный имеете права. По закону трюмо может не двигаться двум недели, а возлюбленная стояла исключительно три дня! Может быть, автор этих строк уплачу!

Изнуренков вился около Остапа, вроде пчела. Таким манером пара очутились бери улице. Авессалом Владимирович бежал после стулом вплоть до самого угла. Здесь симпатия увидел воробьев, прыгавших округ привозной кучки. Он посмотрел держи них просветленными глазами, забормотал, всплеснул руками и, заливаясь смехом, произнес:

– Высокий класс! Ах!.. Ах!..

Увлеченный разработкой темы, Изнуренков обрадованно повернул обратно и, подскакивая, побежал домой. О стуле спирт вспомнил всего лишь дома, застав девушку с предместий стоящей посредь комнаты.

Остап отвез стульчик возьми извозчике.

– Учитесь, – сказал возлюбленный Ипполиту Матвеевичу. Стул взят голыми руками. Даром. Вы понимаете?

Меблировка комнаты Иванопуло увеличилась уже для сам стул. После вскрытия стула Полюня Матвеевич загрустил.

– Шансы целое увеличиваются, – сказал Остап, – а денег ни копейки. Скажите, а покойная ваша мать жены отнюдь не любила шутить?

– А что-нибудь такое?

– Может быть, никаких бриллиантов нет?

распрягающий коня Матвеевич где-то замахал руками, что-нибудь получай нем поднялся пиджачок.

– В таком случае по сию пору прекрасно. Будем надеяться, почто наследие Иванопуло увеличится до сей времени токмо бери единодержавно стул.

– О вас, собутыльник Бендер, ноне во газетах писали, подхалимски сказал распрягающий коня Матвеевич.

Остап нахмурился. Он невыгодный любил, в отдельных случаях отклик поднимала плач около его имени.

– Что вас мелете? В который газете?

распрягающий коня Матвеевич вместе с торжеством развернул «Станок».

– Вот здесь. В отделе «Что сотворилось вслед день».

Остап малость успокоился, оттого который боялся заметок лишь только во разоблачительных отделах «Наши шпильки» равно «Злоупотребителей – подина суд».

Действительно, во отделе «Что сотворилось после день» нонпарелью было напечатано:

Попал по-под битюг

Вчера для площади Свердлова попал подо выезженная извозчика № 8974 гр. О. Бендер. Пострадавший отделался легким испугом.

– Это экипаж отделался легким испугом, а безграмотный я, ворчливо заметил О. Бендер. – Идиоты. Пишут, пишут – равно самочки далеко не знают, почто пишут. Ах! Это «Станок». Очень, жуть приятно, ваш брат знаете, Воробьянинов, который эту заметку, может быть, писали, сидя для нашем стуле. Забавная история.

Великий ловчила задумался.

Повод интересах визита на редакцию был найден.

Осведомившись у секретаря что до том, почто до этого времени комнаты по правую сторону да налево кайфовый всю длину коридора заняты редакцией, Остап напустил получи себя обыкновенный поверхность равным образом предпринял осмотр редакционных помещений: ему нужно было узнать, во каковой комнате находится стул. Он влез во местком, идеже поуже шло съезд молодых автомобилистов, да в такой мере что моментально увидел, который стула в дальнейшем нет, перекочевал на соседнее помещение. В конторе некто делал вид, сколько ожидает резолюции, на отделе рабкоров узнавал, идеже здесь, соответственно объявлению, продается макулатура. В секретариате узнавал данные подписки, а во комнате фельетонистов спросил, идеже принимают объявления об утере документов. Таким манером дьявол добрался поперед комнаты редактора, который, сидя возьми концессионном стуле, трубил на телефонную трубку.

Остапу нужно было время, ради стараясь никак не допустить ни слова превзойти местность.

– Тут, сослуживец редактор, получи и распишись меня помещена форменная клевета, – сказал Бендер.

При этом возлюбленный заметил, который расстояние комнаты значит изумительный душевный двор.

– Какая клевета? – спросил редактор.

Остап долготно разворачивал копия «Станка». Оглядываясь возьми дверь, симпатия увидел получи ней штатский замок. Если склеивать кусочек стекла на двери, так совсем нечего делать позволено было бы просунуть руку да начинать крепость изнутри.

Редактор прочел указанную Остапом заметку.

– В нежели а вы, товарищ, видите клевету?

– Как же! А чисто это: «Пострадавший отделался легким испугом».

– Не понимаю.

Остап ласково смотрел в редактора да бери стул.

– Стану моя персона пугаться какого-то с годами извозчика. Опозорили хуй во всех отношениях миром. Опровержение нужно.

– Вот что, гражданин, – сказал редактор, – шишка на ровном месте вам никак не позорил, да до таким пустяковым вопросам наша сестра опровержений безграмотный даем.

– Ну, совершенно равно, пишущий эти строки таково сего ситуация отнюдь не оставлю, – говорил Остап, покидая кабинет.

Он сделано увидел все, что такое? ему было нужно.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Глава XXIX

Замечательная допровская корзинка

Старгородское отдел эфемерного «Меча равно орала» купно из молодцами изо «Быстроупака» выстроилось во длиннейшую черед у мучного лабаза «Хлебопродукта». Прохожие останавливались.

– Куда хвост стоит? – спрашивали граждане.

В нудной очереди, стоящей у магазина, ввек вкушать единственный человек, пустословие которого тем больше, нежели после этого дьявол имеет смысл через магазинных дверей. А в будущем всех стоял Полесов.

– Дожились, – говорил брандмейстер, – быстро постоянно держи жмых перейдем. В двадцатом году равно в таком случае отпустило было. Муки во городе получи фошка дня.

Граждане косо подкручивали усы, вступали со Полесовым на разногласие равно ссылались сверху «Старгородскую правду». Доказав Полесову, во вкусе два раза неудовлетворительно – четыре, аюшки? терзания на городе в какой мере приятно равно почто не для чего улаживать панику, граждане бежали домой, брали постоянно наличные денюжка да присоединялись для мучнистый очереди.

Молодцы изо «Быстроупака», закупив всю муку на лабазе, перешли нате бакалею равным образом образовали чайно-сахарную очередь.

В двушничек дня Старгород был охвачен продовольственным равно товарным кризисом.

Госмагазины равно кооперативы, распродав денной клад товаров во двоечка часа, требовали подкреплений. Очереди стояли уж повсюду. Не хватало круп, подсолнечного масла, керосину, дрожжей, печеного питание да молока.

На экстренном заседании во губисполкоме выяснилось, сколько распроданы ранее двухнедельные запасы. Представители кооперации равно госторговли предложили, предварительно прибытия находящегося на пути продовольствия, секвестировать ассигнование товаров на одни щипанцы – соответственно фунту сахара равно согласно число фунтов муки.

На разный сутки было изобретено противоядие.

Первым во очереди после сахаром стоял Альхен. За ним – его хозяйка Сашхен, Паша Эмильевич, хорошо Яковлевича да однако пятнадцать призреваемых старушек во туальденоровых нарядах. Выкачав изо магазина Старгико полпуда сахару, Альхен увел свою черед на видоизмененный кооператив, кляня соответственно дороге Пашу Эмильевича, тот или другой успел схряпать отращенный бери его долю фунт сахарного песку. Паша сыпал пилэ горкой получи длань да отправлял на свою широкую пасть. Альхен хлопотал целешенький день. Во уклонение усушки равным образом раструски симпатия изъял Пашу Эмильевича изо очереди равным образом приспособил его ради перетаскивания скупленного получай привозный рынок. Там Альхен конфузливо перепродавал во частные лавочки добытые сахар, муку, напиток равно маркизет.[342]

Полесов стоял во очередях, главным образом, с принципа. Денег у него безграмотный было, да справить возлюбленный целое эквивалентно нуль никак не мог. Он кочевал изо очереди на очередь, прислушивался ко разговорам, делал едкие замечания, многозначаще задирал брови равно пророчествовал. Следствием его недомолвок было то, который град наполнили слухи что до приезде из Мечи да Урала подпольной организации.

Губернатор Дядьев заработал во сам по части себе дата чирик тысяч. Сколько заработал глава биржевого комитета Кислярский, безвыгодный знала даже если его жена. Мысль в отношении том, зачем некто принадлежит для тайному обществу, никак не давала ему покоя. Шедшие согласно городу слухи испугали его вконец. Проведя бессонную ночь, руководитель биржевого комитета решил, аюшки? токмо чистосердечное лавры может отчислить ему предел пребывания на тюрьме.

– Слушай, Генриетта, – сказал дьявол жене, – эпоха поуже носить мануфактуру для шурину.

– А что, будто придут? – спросила Гета Кислярская.

– Могут прийти. Раз на стране вышел свободы торговли, так вынужден но моя персона когда-нибудь сесть?

– Так что, уж состряпать белье? Несчастная моя жизнь. Вечно ходить передачу. И зачем твоя милость далеко не пойдешь во советские служащие? Ведь шурин состоит членом профсоюза, да ничего! А этому бесспорно нужно бытийствовать красным купцом!

Гетуня никак не знала, аюшки? предназначение возвела ее мужа во председатели биржевого комитета. Поэтому симпатия была спокойна.

– Может быть, ваш покорнейший слуга малограмотный приду ночевать, – сказал Кислярский, – тут-то твоя милость завтрашний день приходи со передачей. Только, пожалуйста, безвыгодный приноси вареников. Что ми вслед за утеха питаться холодные вареники?!

– Может быть, возьмешь от из себя примус?

– Так тебе равно разрешат сберегать во камере примус! Дай ми мою корзинку.

У Кислярского была специальная допровская корзина. Сделанная сообразно специальному заказу, симпатия была в полном смысле слова универсальна. В развернутом виде возлюбленная представляла кровать, во полуразвернутом – столик, не считая того, симпатия заменяла рундук – на ней были полочки, крючки равно ящики. Жена положила на универсальную корзину ледяной пища равно новее белье.

– Можешь меня никак не провожать, – сказал наметанный муж, – неравно придет Рубенс из-за деньгами, скажи, что-то денег нет. До свидания. Рубенс может подождать.

И Кислярский степенно вышел сверху улицу, держа следовать ручку допровскую корзинку.

– Куда вы, квирит Кислярский? – окликнул Полесов.

Он стоял у телеграфного столба да криками подбадривал рабочего связи, который, цепляясь железными когтями из-за дерево, подбирался для изоляторам.

– Иду сознаваться, – ответил Кислярский.

– В чем?

– В мече равно орале.

Витюля Михайлович лишился языка. А Кислярский, выставив впереди близкий овальный животик, препоясанный широким дачным поясом от накладным карманчиком к часов, с толком чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел на губпрокуратуру.

победитель Михайлович захлопал крыльями да улетел для Дядьеву.

– Кислярский – провокатор! – закричал брандмейстер. – Только что такое? чтоб аз многогрешный тебя больше не видел доносить. Его до этого времени видно.

– Как? И корзинка возле нем? – ужаснулся старгородский губернатор.

– При нем.

Дядьев поцеловал жену, крикнул, сколько коли придет Рубенс, денег ему безграмотный давать, равно стремглав выбежал получи улицу.

Витюся Михайлович завертелся, застонал, ровно курица, снесшая яйцо, да побежал ко Владе со Никешей.

Между тем горожанин Кислярский, медлительно прогуливаясь, приближался ко губпрокуратуре. По дороге возлюбленный встретил Рубенса да целую вечность из ним говорил.

– А как бы но деньги? – спросил Рубенс.

– За деньгами придете для жене.

– А почему, вас из корзинкой? – косо осведомился Рубенс.

– Иду во баню.

– Ну, желаю вас легкого пара.

Потом Кислярский зашел на кондитерскую ССПО,[343] бывшую «Бонбон дескать Варсови»,[344] выкушал швыряло кофейло-помойло да съел слоеный пирожок. Пора было шествовать каяться. Председатель биржевого комитета вступил на приемную губпрокуратуры. Там было пусто. Кислярский подошел ко двери, бери которой было написано: «Губернский прокурор», равно галантерейно постучал.

– Можно! – ответил важнецки сильный Кислярскому звук прокурора.

Кислярский вошел равно на изумлении остановился. Его овальный животик разом но опал равным образом сморщился, как бы финик. То, что такое? симпатия увидел, было полной про него неожиданностью.

Письменный стол, вслед за которым сидел прокурор, окружали руки-ноги могучей организации «Меча да орала». Судя сообразно их жестам равно плаксивым голосам, они сознавались кайфовый всем.

– Вот он, – воскликнул Дядьев, – самый главный, октябрист.

– Во-первых, – сказал Кислярский, ставя в настил допровскую корзинку равным образом приближаясь для столу, – во-первых, аз многогрешный безвыгодный октябрист. Затем ваш покорный слуга денно и нощно сочувствовал советской власти, а третье – перворазрядный сие малограмотный я, а собрат Чарушников, местоположение которого…

– Красноармейская! – закричал Дядьев.

– Номер три! – вместе сообщили Владя равным образом Никеша.

– Во мешок равно налево, – добавил Витюха Михайлович, – ваш покорный слуга могу показать.

Через двадцать минут привезли Чарушникова, какой заранее лишь заявил, что такое? ни живой души с присутствующих во кабинете вовеки во жизни невыгодный видел. Вслед следовать этим, никак не сделав никакого перерыва, Чарушников донес держи Елену Станиславовну, Ипполита Матвеевича равно его загадочного спутника.

Только на камере, переменив комбинация равно вытянувшись во всю длину держи допровской корзинке, председательствующий биржевого комитета почувствовал себя подумаешь да спокойно.

По делу пустой, в духе видно, организации «Меча да орала» шло следствие. Единственно важным передом обвинитель считал скрывшегося Воробьянинова, кой верно имел взаимоотношения со парижской эмиграцией.

Мадам Грицацуева-Бендер после момент кризиса успела запастись пищевыми продуктами да товаром в целях своей лавчонки, по части меньшей мере, получи цифра месяца. Успокоившись, симпатия в который раз загрустила об молодом супруге, томящемся нате заседаниях Малого Совнаркома. Визит ко гадалке никак не внес успокоения. избранная Станиславовна, встревоженная исчезновением общей сложности старгородского ареопага, метала игра в карты из возмутительной небрежностью. Карты возвещали так следствие мира, ведь прибавку для жалованью, в таком случае рандеву со мужем во казенном доме равным образом во присутствии недоброжелателя – пикового короля. Да равным образом само алектриомансия кончилось однова странно. Пришли агенты – пиковые короли – да увели прорицательницу во пошлый лачуга – ко прокурору.

Оставшись один со попугаем, вдовица на смятении собралась было уходить, в духе нечаянно неразлучник ударил клювом насчёт клетку равно ранний крата во жизни заговорил человечьим голосом.

– Дожились! – сказал симпатия сардонически равным образом выдернул изо подмышки перышко.

Мадам Грицацуева-Бендер на страхе кинулась ко дверям. Вдогонку ей полилась горячая сбивчивая речь. Древняя пичуга была беспричинно поражена визитом агентов равно уводом хозяйки на формальный дом, аюшки? вводные положения кричать безвыездно знакомые ей слова. Наибольшее площадь во ее репертуаре занимал Витюха Михайлович Полесов.

– При наличии отсутствия, – яростно сказала птица.

И, перевернувшись получи и распишись жердочке кверху головой, подмигнула глазом застывшей у двери вдове, в качестве кого бы говоря: «Ну, в качестве кого вас сие понравится, вдовица?»

– Мать моя! – простонала вдовица.

– В каком полку служили? – спросил попенька голосом Бендера. – Кр-р-р-р-рах!.. старый континент нам поможет.

После бегства вдовы арара оправил получи и распишись себя манишку равно сказал те слова, которые у него напрасно пытались выдрать народище во направление тридцати лет:

– Попка дурак.

Вдова бежала в области улице равным образом голосила. А в родных местах ее ждал беспокойный старичок. Это был Варфоломеич, похудевший впоследствии смерти бабушки.

– По объявлению, – сказал Варфоломеич, – двум часа жду, барышня.

Тяжелое пазнокти предчувствия ударило Грицацуеву во сердце.

– Ох! – запела вдова. – Истомилась душенька.

– От вас, кажется, ушел мещанин Бендер? Вы анонс давали?

Вдова упала получи мешки со мукой.

– Какие у вам организмы слабые, – слащаво сказал Варфоломеич, – моя персона бы хотел спервоначалу касаясь вознаграждения постичь себе…

– Ох!.. Все берите! Ничего ми нынче никак не жалко! – причитала чувствительная вдова.

– Так вот-с. Мне кого хочешь спроси побывка сыночка вашего О. Бендера. Какое но оклад будет?

– Все берите! – повторила вдова.

– Двадцать рублей, – безжизненно сказал Варфоломеич.

Вдова поднялась со мешков. Она была замарана мукой. Запорошенные ресницы улучшенно моргали.

– Сколько? – переспросила она.

– Пятнадцать рублей, – спустил цену Варфоломеич.

Он чуял, сколько равно три рубля выдрать у несчастной бабье довольно трудно.

Попирая ногами кули, вдовища наступала в старичка, призывала во свидетели небесную силу да со ее через добилась твердой цены.

– Ну что-нибудь ж, Небо не без; вами, пес из ним высшая оценка рублей будет. Только деньжата попрошу вперед. У меня такое правило.

Варфоломеич достал с матерый книжечки двум газетных вырезки и, невыгодный выпуская их с рук, стал читать:

– Вот, извольте посмотреть, согласно порядку. Вы писали, значит: «Умоляю… ушел с дому сослуживец Бендер… американский рубль костюм, желтые ботинки, педик жилет»… Правильно ведь? Это «Старгородская правда», значит. А видишь что-то пишут для сыночка вашего во столичных газетах. Вот… «Попал подина лошадь»… Да ваша милость отнюдь не убивайтесь, мадамочка, подалее слушайте… «Попал подо лошадь»… Да жив, жив! Говорю вам, жив. Нешто б автор этих строк следовать покойника копейка брал бы?.. Так вот. «Попал подина лошадь. Вчера бери площади Свердлова попал подина пристяжка извозчика № 8974 подданный О. Бендер. Пострадавший отделался легким испугом»… Так вот, сии документики мы вы предоставлю, а ваша милость ми деньги вперед. У меня полоз такое правило.

Вдова из плачем отдала деньги. Муж, ее любый супруг во желтых ботинках лежал в далекой московской земле, равно огнедышащая извозчичья битюг била копытом во его голубую гарусную грудь.

Чуткая грудь Варфоломеича удовлетворилась приличным вознаграждением. Он ушел, объяснив вдове, почто дополнительные последки ее мужа без сомнения найдутся на редакции газеты «Станок», идеже уж, конечно, всегда получай свете известно.

После ошеломительного удара, кой нанес ему скандальный закрытие его бабушки, Варфоломеич стал раздобывать собачками. Он комбинировал объявления во «Старгородской правде». Прочтя объявление:

Проп. пойнтер нем. коричнев.

масти, грудь, лапы, ошейн. серые.

Утайку преслед. Дост. ул.

Кооперативную 07, 0.

а рядом вместе с ним замаскированное:

Прист. сволочь неизв. породы

темно-желт. Через три дня счит. своей.

Перелеш. пер. 0.

Варфоломеич обходил объявителей и, убедившись, что-то подонок одна да та же, до этих пор впредь до истечения трехдневного срока доносил владельцу касательно местопребывании пропавшей собаки. Это приносило спорадический равно превратный доход, же впоследствии крушения грандиозных планов могла прийтись кстати да веревочка.[345]

Письмо отца Федора,

писанное им во Ростове, во водогрейне «Млечный путь», жене своей на уездный городище N.

Милая моя Катя!

Новое сокрушение постигло меня, хотя об этом после. Деньги получил основательно своевременно, вслед зачем тебя от чистого сердца благодарю. По приезде во ростов-папа без дальних слов а побежал сообразно адресу. «Новоросцемент» – до смерти большое учреждение, пустое место тама инженера Брунса равным образом неграмотный знал. Я ранее было ничуть отчаялся, так меня надоумили. Идите, говорят, во субъективный стол, допустим во списках посмотрят. Пошел автор на свой стол. Попросил. Да, сказали мне, служил у нас такой, ответственную работу исполнял, только, говорят, на прошлом году некто через нас ушел. Переманили его на Баку, нате службу на Азнефть,[346] за делу техники безопасности.

Ну, ясынька моя, безвыгодный приближенно сжато мое путешествие, вроде я думали. Ты пишешь, в чем дело? копейка в исходе. Ничего безграмотный поделаешь, Катюша Александровна. Конца до второго пришествия недолго. Вооружись терпением и, помолясь Богу, продай мои диагональный студентский мундир.[347] И отнюдь не такие единаче придется говорить расходы. Будь готова ко всему.

Дороговизна на Ростове ужасная. За номер на гостинице уплатил 0р. 05 коп. До Баку денег хватит. Оттуда, на случае удачи, телеграфирую.

Погоды тогда жаркие. Пальто ношу сверху руке. В номере боюсь отбросить – того равным образом вишь украдут. Народ в этом месте бедовый.

Не нравится ми городец Ростов. По количеству народонаселения да по части своему географическому положению некто стократ уступает Харькову. Но ничего, матушка. Бог даст, равно на Москву купно съездим. Посмотришь в то время – положительно западно-европейский город. А следом заживем на Самаре – близко своего заводика.

Не приехал ли вспять Воробьянинов? Где-то дьявол ныне рыщет? Столуется ли до сей времени Евстигнеев? Как моя сутана впоследствии чистки? Во всех знакомых поддерживай уверенность, будто бы ваш покорный слуга нахожусь на Воронеже у одра тетеньки. Гуленьке напиши в таком случае же.

Да! Совсем было позабыл загнать тебе относительно потрясающий случай, проистекший со мной сегодня.

Любуясь тихим Доном, стоял автор у моста равно возмечтал насчёт нашем будущем достатке. Тут поднялся метель равным образом унес во реку картузик брата твоего, булочника. Только автор этих строк его равным образом видел. Пришлось удаться получай свежий расходная статья – урвать инглиш кепи вслед за 0 руб. 00 коп. Брату твоему, булочнику, ни ложки в отношении случившемся безвыгодный рассказывай. Убеди его, что такое? автор этих строк на Воронеже.

Плохо вишь от бельем приходится. Вечером стираю, а ежели невыгодный высыхает, утречком надеваю влажное. При теперешней жаре сие пусть даже приятно.

Целую тебя равно обнимаю.

Твой веки вечные человек Федя.

Глава XXX

Курочка равно тихоокеанский петушок

Репортер Персицкий энергически готовился ко двухсотлетнему юбилею великого математика Исаака Ньютона.

– Ньютона автор беру возьми себя. Дайте всего только место, – заявил он.

– Так вы, Персицкий, смотрите, – предостерегал секретарь, – обслужите Ньютона по-человечески.

– Не беспокойтесь. Все хорэ на порядке.

– Чтоб безвыгодный случилось, наравне вместе с Ломоносовым. В «Красном лекаре» была помещена ломоносовская праправнучка-пионерка, а у нас…

– Я после этого ни возле чем. Надо было вас давать поручение такое ответственное работа рыжему Иванову! Пеняйте самочки получи и распишись себя.

– Что но ваша милость принесете?

– Как что? Статья изо Главнауки, у меня после знакомства никак не такие, в духе у Иванова. Биографию возьмем с Брокгауза. Но напоминающий полноте замечательный. Все кинутся вслед портретом во оный а Брокгауз, а у меня полноте кое-что пооригинальнее. В «Международной книге» пишущий эти строки высмотрел такую гравю